Архиповы дороги
Жизнь прожить -
                не поле перейти.
         Добрый человек!  Не берусь сам судить о своем творении, но  коль ты будешь читать, об одном прошу: наберись терпения, не спеши, дочитай до конца, не читай по диагонали и только тогда делай вывод, продуманный, справедливый.

           Невелика Бушуйка. Всего-то вёрст за пятнадцать от деревни вытекает она из широченного займища. За сотни лет вырыла глубокое русло и течёт по нему в летнюю пору ручьём, который местами смелому да удалому и перепрыгнуть можно, журчит, падает небольшими уступами, образуя в ямах да разводьях омута с пескариным да карасьим народом. Но в весеннюю пору показывает речушка норов, чтобы оправдать своё имя. Не с одной тысячи десятин по ложкам да распадкам устремляются в займище талые воды. Оно вспухает, поднимая лёд с выдранным камышом, полнится, принимая ежедневно все новые и новые порции воды и, не выдержав, отпускает их по единственному выходу - Бушуйке. Вот тогда-то и наступает её звёздный час: русло наполняется до краёв, и теперь уже не уступы, а настоящие водопады образуются на водном пути среди крутых берегов. Там, где берега пониже, воды переваливают через край, затопляя низины, образуя широкие плёсы. Жадно пьёт оттаявшая земля драгоценную снеговую влагу, чтобы отдать её потом травам, которые на этих местах вымахивали в пояс, радуя человека.
            Умели старики выбирать место для поселения. Вот и для Мироновки нашлось такое, что, как говаривали, не в сказке сказать, ни пером описать. С трёх сторон охватывал её сосновый бор, с четвёртой неширокой полосой расположились берёзовые леса, а за ними такие полосы свободной земли, что только паши, не ленись. Среди полос озеро глубины необычайной, а далее снова бор, вековой, могучий, прозванный Дальним. Рассказывали старики, что спор зашел между первыми поселенцами, где деревню основывать. Одни предлагали берег озера, выгода прямая - пашни рядом, другие настаивали, что строить надо у проточной воды: она каждую весну всю заразу, что за зиму накопилась, смоет, да и жить на проточной, мыться, купаться веселее и чище, чем на озёрной, застойной. А что пашни за лесом - не беда, а опять же выгода: скот хлеб не потравит, да и строиться тут легче будет - бор рядом. Вторые победили, но и тут разногласия не кончились: те из прибывших, что были хозяйством покрепче, мужиков в семье побольше, строились в одном краю, бедноту отправляли на другой конец, на тот берег реки.
          Прапрадед Савелия Егор Мокеев не относился ни к тем, ни к другим. Прибыл он на двух подводах, когда в деревне насчитывалось уже более десятка семей, осенью, с женой, сыном - парнем да четырьмя дочерями. Времени на стройку до зимы не оставалось, ни лесу, ни моху для него никто не приготовил, а потому жильё на одну зиму оборудовал просто: вырыли яму,  поверху Егор надрубил три венца сосновых, закрыл жердями да ветками и засыпал землёй. Землянка, но зимовать можно, печка, сбитая из глины в углу у двери, спасёт. А вот для скота - тут проявил он заботы больше. Хоть и из тех же веток да камыша, накошенного по берегам озера, но устроил тепляки такие, чтоб и в самые морозы скотинка в них не дрожала. Две лошади, две коровы, полдюжины овцематок - все это требовало ухода, корма, и первая зима досталась ему ой как трудно на заёмных кормах.
            После Рождества начал он готовить лес для жилья настоящего, вдвоём с сыном валил мачтовые сосны на берегу Бушуйки, отрубая от комля всего два бревна - на избу, остальное на пристрой уйдет, на стаи да амбары. Середозимье - самая пора для рубки леса: не ходит сок по древесине, не плачет дерево слезой смолёвой, изба из такого леса не на года - на века. Ошкуренные брёвна укладывали около землянки на длинные слеги, чтоб после, в талицу, не напитывались влагой. Мужики только ахали, глядя, как Егор берёзовым стягом ворочает неохватные лесины.
       -Как ты их на верхние ряды поднимать будешь?
       А он, отдирая сосульки с усов и бороды, коротко отвечал:
      -Бог поможет.
       Великим постом, когда снега уже осели, кой -где на появившихся проталинках зажурчали первые ручейки. Заложил он основу избы и за неделю срубил первые шесть рядов, а за вторую закончил весь сруб и сразу же принялся за второй. Соедини потом эти избы сенями - вот тебе и жильё для себя и для сына, когда женится. После уж внук его, став хозяином, прирубил к дедову дому две горенки, и стал дом такой громадой, что хоть двадцать человек живи - тесно не будет. Не любили старики отделять сыновей от себя: большой семьёй гору свернешь, когда рук мужских в достатке. А у Мокеевых и отделять некого было: как и у Егора, потом у сына его, у внука и правнука - у всех по одному только парню было, а вот девок рожалось - пруд пруди. Но девки что, эти не в дом несут, а из дому, подросла - замуж выскочила, напряденное да натканное с собой забрала, а ведь в него всей семьи труда вложено не мало. И только праправнук Егора - Савелий - нарушил установившийся порядок в рождении сыновей и дочерей.
           Хозяином Савелий был крепким: две пары лошадей да три пары быков выходили на вспашку паров в летнюю пору, поднимая двадцать десятин земли за четыре - пять дней. Делал пары он тройные да с бороньбой, и не переводился хлебушко у него в амбаре круглый год. А  в зимнюю пору на четырёх подводах отправлял сыновей своих на мельницу, а потом вёз муку в волость на рынок. В загоны на задах каждый вечер заставали пяток коров, столько же подростков да телят нынешних, десятка три овец - всё это требовало ухода, догляда, рук человеческих, потому и не сходили затвердевшие мозоли с широких - лопатой - ладоней Савелия. С первыми петухами поднимался он, чтоб сходить в пригоны и подбросить корму скотинке, а перед рассветом и вся семья уже была на ногах. Сыновья Григорий да Александр помогали во дворовой управе, дочь, отцова любимица, звенела в стаях подойником, а в кути, делая сразу три или четыре дела, господствовала Власьевна, женщина властная, державшая в руках своих не только детей, но и самого Савелия.
           В зимнюю пору обходился он своими силами, а на лето прихватывал парочку работников, на пришлых никогда не рассчитывал: неизвестно, что за люди, как работать да беречь скотинку будут, а брал своих же сельчан, зная родовую их до седьмого колена. А вот нынче пришлось работницу в зиму взять, опять же Власьевна распорядилась:
          -Хватит Мане ни свет, ни заря подниматься. Растёт девка, а девичий век короток, вот выйдет замуж - наподнимается. Возьми вон Польку у Насти - нищебродки и пусть живет у нас круглый год. Она девка проворная, всю работу перевернет и в доме, и во дворе.
         Так Поля появилась в доме Савелия. Белкой крутилась в доме, поднимаясь вместе с хозяйкой, успевала подоить коров, напоить новорожденных телят, напевая нехитрые девичьи песни, а когда уходила на зады к овцам, серебряный голосок её в полную силу забирался на невообразимую высоту и, казалось, звучал ещё долго там после её ухода.
           - Ишь ты, голосистая какая! - ухмылялся в бороду Савелий. - Попой в девках-то, попой. Вот бы и жена которому - то из моих, да шалишь, брат,  - порода не та, дочка нищебродкина. У неё, голубушки, наверное, и юбки-то сменной нет.
           Сынам своим  объяснил коротко:
         - Не вздумайте девку обидеть: женю тогда на ней и выгоню из дома без штанов к тёще в землянку.
          Сыновья поняли и к Поле не приставали, не слышал только старший сын Егор, который в это  время был в армии. Поля хоть и крутилась на хозяйстве до изнеможения, скоро из худенькой девчушки с косой  хвостиком превратилась в невысокую, но крепко сбитую девушку: сказывалась добротная хозяйская еда, у Савелия всегда работники ели за одним столом с хозяевами. Ещё звонче лила она серебро своего голоса во время дворовых дел, даже Власьевна вечерами, когда усаживались прясть льняные кудели на приданое Мане, просила:
          - Попой, Полька, оно и вечер покороче покажется.
          На Фоминой неделе вернулся со службы Егор. Семь лет солдатчины превратили его из парня в здоровущего мужика, про каких говорят, что плечи у них - косая сажень. Отгулял солдат возвращение, да и впрягся в хозяйство коренником: тут посевная, потом пары, а чуть погодя и сенокос поспел. Известно, в летнюю пору мужикам работы много, а бабам  заботы ещё больше: напоить - накормить всех надо, да свежим, да во - время. Не раз отравлялась Поля на пашню на старом Гнедке с корзинами да кувшинами, заполненными самой разной провизией. И тут, в дороге, на воле вольной, жаворонком звенел - разливался её голосочек, а песни пела она какие-то чудные, каких в этих местах не слыхали, и никто не догадывался, что сейчас вот складывались они в её девичьей душе.
         Слушал и Егор её песни, и всё чаще стал замечать Савелий, что кружит он вокруг Поли. То ущипнёт, то ладонью широкой хлопнете по спине или ниже. Отозвал как-то сына в сторонку, предупредил:
        - Не тронь девку, не прижимай.
Егор хохотнул:
        -Ты о чем это, батя, разговор повёл? Да на то она и девка, чтоб жать её, вспомни-ка свою молодость.
        Понял Савелий, что в этом деле власти его над сыном конец пришел, и решил: пусть будет, что будет, хочет девка себя сохранить - пусть бережется, а не убережется - ей слёзы лить, сторожем он к ней не приставлен. А Егор твёрдо гнул свою линию, и Полюшка, отталкивая его при людях, в безлюдном месте млела под его тяжёлой рукой. Шёл сенокос. Погода в нынешнее лето выдалась для хлебороба, словно по заказу, к утру выпадала столь обильная роса, что травы никли до земли под её тяжестью. А днём солнце жарило по - африкански, и скошенную позавчера можно было укладывать в копны. Три сына, два работника да сам Савелий в шесть кос пластали её по низинам, начиная задолго до восхода солнца, пока росу не обдуло, росная трава косится легче. А когда солнце начинало припекать, возвращались к стану, где Поля - она сейчас безвыездно кашеварила на стане - уже приготовила обильную и сытную еду. Знал Савелий, на себе испытал многовековую мудрость: накорми человека, дай отдохнуть хорошо - он потом гору свернёт, потому и давал после еды пару часов поспать, наверстать не доспанное ночью. Ближе к полудню гребли, а потом метали в небольшие копны, чтоб к вечеру свозить и сложить в большой возов на десять зарод. И везде: во время еды и во время отдыха - ходили за Полюшкой неотступно Егоровы глаза, даже на работе постоянно поворачивал он голову в сторону стана. Так ястреб в летнюю пору кружит над пашней, парит на раскинутых неподвижно крыльях, высматривая притаившуюся в траве перепелку, заметив, падает камнем на добычу и, торжествуя, взмывает вверх, а она, беспомощная, бьётся в его когтях и, обессиленная, замирает. В вечернюю пору, в сумерках уже, ходила Поля к роднику, чтобы приготовить воды к утру, и на обратной дороге наткнулась на Егора, видимо, поджидавшего её. Молча снял он с плеч её коромысло с вёдрами и поставил на землю, а потом кинул её себе на руки, как волк ягнёнка, и шагнул с тропинки в кусты. Ойкнула - пискнула Полюшка раза два, да где ей было совладать с железными руками. С той поры и стала девка заглядывать на подол рубахи, ожидая нужного, а когда его не оказалось, поняла, что попалась.
          Около Рождества, когда скрывать беременность (сколь ни затягивайся !) было уже нельзя, заметила и Власьевна.
         -Ты что, девка, нового работника добавить хочешь?
Поля потупилась.
        - Отведи ей Савелий, саманушку, где свиньям варим, пусть живёт, работа вся за ней, никакой послабы, а не хочет - рассчитай.
       Не осталась Поля у Савелия, не хотела видеть усмешек на губах хозяйских, слышать упреки постоянные, ушла к матери в землянку на нищенские харчи: голодно, зато над душой никто не измывается. Савелий жалел Полю, знал, чей плод она носит, потому рассчитал щедро, а тут ещё,  как-то встретив на улице, сунул в руку красненькую и подсказал:
            -Ванька - вдовец умер, Избёнка от него осталась годная, а родичей никого нет, делить наследство некому. Пусть мать обратится к старосте, чтоб на сходе решили продать её вам, в землянке парня рожать - году не проживёт.
           Избу купили, а через неделю после новоселья родился действительно парень, при крещении названный Архипом. Досталось                                      Поле с Архипкой сверх всякой меры. Питалась тем, что мать насобирает, донашивала до лоскутков немногочисленные девичьи наряды и уже шила юбки из старой мешковины, покрашенной густо напаренным луковым отваром. Не раз выручал Савелий: едет с мельницы - мешок муки забросит, картошку с дальнего огорода везёт - обязательно парочку мешков оставит. Тут зашел как-то в избу, положил деньги на стол:
          - Купи на себя что-нибудь, а то срам смотреть, да на сына штаны возьми, седьмой год парню, а всё без штанов бегает, на улицу не кажется.
          Архипка и верно на улицу играть не ходил, а когда появлялся, детва хором кричала: « Бесштанная команда!» И не велик был, а стыд понимал. Но когда вышел в сшитых матерью штанах, без насмешек всё равно не обошлось: «Подзаборник! Приблудыш пришёл!» Из-за этого и сторонился Архипка товарищей, играл у себя или на речке один.
           Егор после рождения Архипки не раз пытался стучать в Полину дверь, однажды по пьяному делу даже раму кулаком вышиб и зашагнул, было, через подоконник в избу, да Поля , схватив сына в охапку, огородами убежала от былой любви. Той же весной Егор женился, а по осени уехал из родного дома с молодой женой под крылышко к тестю - богатющему гуртоправу, жившему на волюшке вольной у границы с Киркраем - так называли тогда Казахстан,- где земли не меряны, овцы не считаны. С тех пор Поля о нём ничего не слышала.
           Отшумела первая мировая, на которой Савелий потерял и Григория, и Александра (о Егоре так и не было слуху), отсверкала красными флагами революция и гражданская война, но пришел голодный 1921-й год с бескормицей для скота, с бесхлебьем для людей. Не в своём, в других сёлах ходила по миру Настя, Полина мать, выпрашивая у людей кусок хлеба, картошину. Появлялась дома раз в неделю, оставляя скудное подаяние, и снова брела от дома к дому с протянутой рукой да так и замёрзла где-то между деревнями в суровую зиму.
         Не раз приходил Савелий к Поле, звал к себе, когда Архипка ещё без штанов бегал.
        -Власьевна моя обезножела, худо ходит. Иди, Полька, к нам, хозяйствуй по дому, на дворе да на пашне я и один пока справлюсь.
Но Поля всякий раз решительно отказывала:
          - Не зови, дядя Савелий, не пойду, не мил мне дом ваш.
          Дура ты! - сердился старик. - Тебе не дом, а Егор не мил, так его сколько лет дома нет. Придавит вот вас в этой халупе, сразу гроб и могила будет. - Хлопал дверью, уходил, а через некоторое время появлялся опять со своими зазывами, не забывая всякий раз захватить что-нибудь из съестного. Вот и в ту зиму голодную, уже после смерти Насти, поздним вечером, когда никого из прохожих на улице не встретишь, затоптался на крыльце, обколачивая с валенок налипший снег. Вошел, скинул с плеча полмешка чего-то, мягко ставшего на пол, муки, должно быть, и, не снимая шапки, рухнул на колени перед остолбеневшей Полей.
            - Полюшка, матушка моя, Богом прошу тебя, иди ко мне в дом. Ведь смаялся я: во дворе управа, скот, сена да соломы у меня прошлогодней много, а тут варка да стряпня. Власьевна моя совсем слегла, лежит жива - живёхонька, а на ноги не встаёт, ходить не может, за ней догляд нужен. Щи-то у меня пересолённые, хлеб-то сырой, недопечённый, чашки - ложки не мытые. Надо в пригоне управиться и надо дома успеть. Уж если тебе меня не жаль, так на Архипку-то глянь: его скоро вместо стекла в окошко ставить можно будет, отощал вконец, светится, а ведь он внук мне. Поднимется Власьевна - делай, как знаешь, а пока айда к нам, хоть эту голодуху недобрую перебьёшься, хлеба у меня хватит.
         Не врал Савелий про хлеб: сколь ни мела продразвёрстка, сколько ни шарили продотрядники, втыкая в разных местах на подворье в землю острые щупы, отыскивая ямы с зарытым зерном, хлеба удалось ему утаить немало. Не зарывал он его по пригонам да стаям, а вырыл две ямы в дальних лесах, отвозя землю в буераки, вбухал в каждую по два воза пшенички отборной, на грохоте очищенной, и на  толстый слой земли навалил кучи чащи, ищи - не найдёшь. Ночи тёмные прикрыли все его дела. В амбаре держал два - три мешка отходного зерна для отвода глаз, мешок доброго - вот всё, что нам со старухой оставили, - а восемь мешков с осени поднял на полати, куда ни один из ищущих заглянуть не догадался.
          Понимала Поля, что прав старик, не перебиться им без его помощи, собрала свои пожитки - всё в один  узел ушло - и этим же вечером перебралась на знакомое подворье. Закружилась, завертелась в делах по дому, по хозяйству, в уходе за Власьевной, не способной по малой нужде выйти во двор, обрадованной на этот раз донельзя нежданной помощнице, и не заметила, как не дни, а годы отсчитала кукушка на старых ходиках, что висели в простенке. Архип за эти годы из щупленького заморыша превратился в ладного широкоплечего парня. Зимой выходил на управу без шапки - русые волосы копной на голове, - рукавицы брал только для вида, да чтобы мать не ворчала. Весну да лето жил с дедом на пашне, делая извечную крестьянскую работу, и Савелий любовался им: пахота его была ровной, лучше дедовой, а во время сенокоса метал на стог такие навильники, что дед только головой качал - силёнка у парня была непомерная. Радовалась Поля, глядя на рождённого в горе и мечтая уже о внуках, но прошлое отзывалось на сыне по сю пору. Презирали, пренебрежительно относились в те времена к незаконнорожденным, к выкормленным нищенским куском, к не имеющим своего угла, своего хозяйства, и насмешки сопровождали человека чуть ли не всю его жизнь, пока он делами своими, семьёй, домом, хозяйством не заслуживал иного отношения. Потому и не ходил Архип на игрища, не провожал ещё, не смотря на девятнадцать лет, ни одну девчонку до дому, да и не пошла бы с ним ни одна, не пел и не плясал в кругу сверстников. Весна да лето - в поле, осень с зимой - во дворе. От отца достались ему широкие плечи, сильные руки, хозяйская хватка в делах крестьянских, а вот от матери перенял он голос. В управе по двору да пригону постоянно намурлыкивал он какую-либо песню, а в поле, когда оставался один, пел в полный голос, альтовый в детстве, огрубевший потом, но мягкий, душевный. И когда в тридцатом году попал он на службу в армию, ротный, услышав его пение, определил запевалой. Правда, это были не те песни, под них можно было только ходить строем. Это как команда «раз, два». А Архип любил иные, широкие, раздольные, чтобы в них душа пела, радовалась, плакала. И когда удавалось получить увольнительную, он не шёл в город, а уходил в лес и пел.
          А дома, куда вернулся он через два года, ждали его удивительные новости: вместо крестьянских хозяйств образовались колхозы, крепких хозяев, кулаков, как их тогда называли, сослали в северные края. Попал под раскулачивание и Савелий. Правда, от хозяйства его в это время осталась лошадь да корова с телёнком, на большее не хватало у старика сил, не стало Архиповых рук, но припомнили ему  работников двадцатилетней давности и скрытые ямы с зерном, о которых всё-таки дознался чей-то недобрый глаз. Полю не тронули - работница, она, забрав неходячую Власьевну, ушла в свою избу, а Савелия усадили в сани, везли в район, и, Бог весть, в каких северах улёгся в землю семидесятилетний старик.  Власьевна прожила у Поли почти полгода и тоже ушла, откуда возврата нет, Мать работала сейчас в колхозе, ухаживала за овцами, оплата на трудодни была пока скудная, но всё-таки это был не 21-й голодный. В доме Савелия изба - читальня. Побывал там Архип, побывал раз и не захотел более. Мишка Косой, сверстник его, скосил не только глаз, но и рот свой и ехидно спросил:
          - Хорошо в армии, Архип?
         -Хорошо, - попросту ответил он, не ожидая подвоха.
         - Вот и я думаю, что хорошо-о-о, - растягивая слова, протянул Мишка, выждал паузу и закончил, - там штаны дают, галифе, а то пришлось бы дома без штанов ходить.
          Показалось, потолок подпрыгнул от хохота, парни и девки, хватаясь за животы, валились друг на друга. Ничего не ответил Архип, повернулся и вышел молча и с тех пор к молодежи ни ногой. Утром он вышел на работу в колхоз.
          Не раз отгорали багрянцем леса, устилая землю цветным ковром листьев. Укрывала её зима белоснежным одеялом, толстым, тёплым, обещающим людям сытость, богатство. Приходила весна - красавица с новой, изумрудной зеленью трав, с венком из цветов дивной красоты, иаступало лето с его изнуряющей до солёного пота работой. Не раз заговаривала Поля с сыном о женитьбе, но он только отмалчивался, наконец, не вытерпев, видимо, её настойчивых просьб, заговорил:
            - Послушай, мама, мне эти разговоры о женитьбе надоели, я их уже шесть лет слушаю. И я хотел бы завести семью. Но как? Я вот штаны солдатские шесть лет донашиваю, на них от заплат живого места нет. Где мы жить будем с женой, с ребятишками? Жильё нам не купить, потому что на него деньги нужны, а тех, что реденько у нас бывают от огорода да от ягод, нам едва на соль - спички хватает. Дома кулацкие под председателем, бригадирами, другим начальством, нам с тобой его никто не даст. Строить - опять же на лес денег нет. Вести жену в нашу избу негоже: мы вдвоём за стол садимся, и то тесно. А когда дети будут, как быть? Семья без детей не бывает. Вот я и думаю, что сначала жильё надо да доброе, а то где твои внучата спать - играть будут.
             Не обидным словом, шуткой хотел закончить Архип разговор, да не сумел, вырвалось самое больное:
           -А потом ещё и подумать надо, кого брать. У всех сверстниц моих семьи, да и не пошла бы за меня ни одна из них, за бесштанную команду. Те, что сейчас подросли, меня таким не видели, зато родители их хорошо помнят меня приблудышем, подзаборником, нищенским куском вскормленным.
          С горечью выдавливал Архип из себя  слова эти о безотцовщине своей, о детстве своём голодном, упрёком звучали они для Поли, и плакала она, слушая сына, а он продолжал:
           -Ты не обижайся на меня, мама, я тебя не виню ни в чём, ты сама всю жизнь улыбки чьей-то рядом с собой не видела, сладкого куска не съела, доброй одежды не нашивала. Но ведь не всегда так будет. Посмотри-ка, хлеба нынче какие, огрузимся зерном. Погоди, вселимся и мы во дворец, приведу  и я в него свою королеву.
          Улыбнулась Поля сквозь слёзы на слова сына. А он обнял её, тоже улыбнулся и шёпоточком в ухо ей:
          - Давай подождём.
          Тот год и верно выдался небывалый, хлеба по трудодням выдали столько, что его развозили по домам бричками. Продав большую часть его, Архип зимой выкупил лесу и вывез его на сгоревшее неподалеку подворье - впереди замаячило строительство нового дома.
          Королева нашлась быстрее, чем думал Архип. Где-то после Нового года, в воскресение, возвращался он из леса после заячьей охоты. Уж не велика добыча - заяц, но всё-таки на столе что-то мясное, вот и приноровился он ставить петли на заячьих тропах. Нёс и сейчас парочку русаков, по привычке своей негромко напевая под нос себе, и не расслышал шагов за спиной, только вздрогнул, когда звонкий девичий голос сзади произнёс:
          - Здравствуй, Архип Егорович.
          -Здравствуй и ты.
Кто же это? Сумеряшки - не разглядишь.
          -Не признал, знать? - и смеётся.
          - Не признал. Маленькую видел, а сейчас вон какая красавица выросла.
Про красавицу Архип уж для красного словца загнул, да и какой девушке не понравится, коль её так величают. Не умел Архип разговаривать с девичьим племенем, не приходилось, а тут, вроде бы, и слова сами нашлись. Вот и эта улыбнулась на «красавицу», засмеялась звонко так, словно мелочь рассыпала по полу, и возразила даже:
          -Какая уж я красавица в посконной-то юбке? Красавицы в батисте да кашемире ходят, а мы с бабкой домотканным обходимся.
         Вот по «бабке» и догадался Архип, с кем разговор ведет. На самом краю села жила старая Мартемьяниха с внучкой. Досталась ей девчушка лет пяти-шести. Родители её, возвращаясь из гостей ночью, домой не пришли. Искали их у родных и знакомых не только в своём, но и в соседних сёлах целый день, пока кто-то не догадался пошарить багром в омуте. Как они туда попали, так и осталось тайной, а сирота досталась на руки бабке, известной знахарке трав и ворожее. Это бабкино занятие кормило их, избёнка на два окошка согревала, годы шли, старое старилось ещё больше - молодое зрело, наливалось силой, выпирало из посконной одёжки. Когда понял Архип, кто это, сразу легче разговор вести стало: по судьбе своей она ровня ему, эта не будет армейскими штанами колоть да нос задирать, и подхватил разговор, не желая досвиданиться с нежданной собеседницей.
            Юбки - кофты дело наживное, погоди, и ты ещё  будешь в батистах ходить, выскочишь вот замуж, и разоденет тебя муженёк твой, как принцессу сказочную. Ведь бежишь-то с подружками попеть - поплясать да к мил - другу на свидание, не так ли?
          - Ох! - непритворно вздохнула та. - Шёл бы вперед, да никто не берет. Забыл ты, Архип Егорович, что встречают-то ведь по одёжке. Меня в одёжке моей никто не встречает, никто не ждет. Бегу к бригадирше, бабкины травы да советы несу, занедужила она что-то. А у ребят - подружек мне делать нечего: душа не терпит их насмешки сносить, только и слышишь, что «обутошница» да «посконница». А я разве виновата, что мне такая доля досталась - ни сладкого не съесть, ни нарядного не поносить.
          И такая боль, слеза горючая звучала в словах её, что не вытерпел Архип, шагнул к девушке, за плечики худенькие прижал к себе и вполголоса на ухо:
          - Не горюй, лапушка, твоя жизнь ещё только начинается, будет в ней и сладкое, и нарядное, всё будет, что захочешь. И те же парни за тобой ещё табуном бегать будут, а подружки завидовать, Ты только потерпи.
          Губами своими прижался к платку её на маковке, впервые почуяв, каким дурманом кружит голову девичий запах. Она припала, было, головой к груди его широкой, да тут же отшатнулась.
          -Ты что, Архип? А ну как увидит кто, начнут языком трепать, что Нюрка с Архипом по переулкам обнимаются.
         Засмеялся Архип:
          -Испугалась? В сумеряшках, я думаю, не разглядят, а разговоров я что-то не боюсь: не поверят люди, потому как я за жизнь свою ещё ни одну девчонку не провожал.
           -Вот и я…, - взахлёб заторопилась Нюра, - и я ни с одним ещё парнем у ворот не стояла, - вздохнула от всей души и жалобно попросила:
          - Архип Егорович, а давай с тобой сегодня погуляем? Смотри-ка, тепло-то какое. Новый год прошел, Рождество на носу, а на улице благодать.
         -А увидят? - засмеялся Архип.
        - Не увидят. Мы с тобой за село уйдем. Пойдем, а?   
         Заглядывала в глаза Архипа, упрашивая и не надеясь, а у того от слов её в душе серебряные трубы запели. Предложи она сейчас же на край света пойти - не задумался бы. Правда, радости своей не выдавал пока, спокойненько так ответил:
           -Давай пойдем, погуляем, только вот зайчатину домой занесу, не с ними же за село идти, они там родной лес увидят - сразу же сбегут.
          Засмеялись оба как-то радостно, облегчённо, будто самую трудную задачу решили или искали долго что-то да нашли наконец.
           Сбросив зайцев у порога, Архип не задержался.
           -Пусть до утра лежат, оттаивают, утром оснимаю, - и за скобку.
           - Ты далеко? -  спросила Поля.
          -Погуляю пойду.
           - Так хоть поел бы, ужин готов.
           -Я потом, мама, - и за дверь.
Не останавливала Поля, нутром своим бабьим почуяла, куда спешит сын, и, повернувшись к образам, перекрестилась:
         -Господи, прошу Тебя, помоги сыну моему свою судьбу сыскать.
        Птицей летел Архип к заветному переулку. Не будем гадать, о чём говорили вышедшие на первую свою встречу.  Вспомните свою молодость, и каждому понятно будет, скажу только, что оба, отогреваясь потом на своих печах, долго ещё не спали, перебирая в памяти нежданную встречу и ощущая на губах своих первый, пока ещё робкий поцелуй.
          Но после третьей или четвёртой встречи Нюра запротестовала:
         - Мы что, так и будем за огородами ходить да мёрзнуть? Мы же ни у кого не воруем, зачем нам таиться? Пойдем в избу - читальню.
          Архип понимал, что права его спутница, он и сам уже думал об этом, потому и согласился охотно и, подхватив её под руку, направился к знакомому дому.
          У крыльца курили парни, молодые мужики, кто-то что-то рассказывал, постоянно прерываемый общим хохотом. Но при виде подходивших Архипа и Нюры все, как по команде , замолчали. И опять тот же Мишка Косой, сейчас уже женатый, отец двоих ребятишек, кривя рот, удивлённо протянул:
         -  Тю-ю-ю. дивитесь, люди, голь да перетыка под ручку идут! Эй, в доме! Дайте им лучшее место, у самого порога!
          Архип шагнул к Мишке, молча взял левой рукой за ворот, правой за пояс и, подняв над собой, воткнул его головой в сугроб. Тот, болтая ногами, с матом выбрался из сугроба, выплюнул снег, ещё сидя заорал:
        - Ты что, мать твою, шуток не понимаешь? Разговаривать с людьми разучился?
         Громко - слышали все - ответил Архип:
        - Ты уже шутил надо мной однажды - я смолчал. За вторую шутку побывал в сугробе, голова у тебя горячая, так я её остудил. Пошутишь третий раз - язык твой поганый вырву и собакам скормлю. Ты не помнишь, я кого-нибудь обманывал? - Мишка покачал головой. - Будь уверен, и тебя не обману, так что помни про собак и держи язык за зубами.
           Никто не заступился за Мишку, никто даже слова не сказал: знали Архипову силу, и боялись, и уважали его за неё и за то, что слова зря не бросал. В доме их появление наделало переполоха. Гармонист, игравший «полечку», сжал гармонь так, что она рявкнула и замолкла. Плясавшие парами парни и девчата застыли истуканами, и никто не произнес ни слова. Архип нашёлся и тут:
          -Вы испугались, что ли? Так мы не страшные, мы тоже попеть - поплясать пришли. Саня, играй.
          Оказалось, что всё не так страшно: не звучало в их адрес никаких насмешек, смирились Нюрины подружки, так как пришла она с парнем, который насмешек не потерпит. О Мишкином купанье в сугробе узнали все очень скоро. Не хитры деревенские пляски: делай так же, как другие, делай лучше их, пой частушки, что слышал на улице, улыбайся, смейся, шути. Что ещё надо, чтобы войти в круг, стать равным всем? Ноги сами выделывают всё нужное, частушки находятся - свой человек! И эти вечера, проведенные в избе - читальне, с песнями, плясками были лучшими из всех, прожитых в их пока ещё не такой и длинной жизни.
          Закончились святки, минуло Крещение, и зазвенели по селу веселые свадьбы. Вечерами Нюра сообщала Архипу:
         -Вчера Катюшка Морозова за Яшку убегом выскочила, а сегодня к Машке сваты от Гришки прошли, - и вздыхала. - Счастливые, у них сейчас опора на всю жизнь есть.
          Слушал Архип Нюрины известия, завидовал парням, создающим свои семьи, и робел, желая и опасаясь сказать давно приготовленное, но не выдержал однажды и, повернув её за плечи к себе, глядя в глаза ей, несмело произнес:
        Нюра, а давай и мы с тобой поженимся.  Пойдёшь за меня?
Ойкнула Нюра, закрыла, было, лицо руками да тут же убрала их и, глядя на него, почему-то шёпотом спросила:
        - Ты это вправду, Архип?    
        -Вправду, конечно, - заторопился он. - Как же ещё-то может быть? Этим не шутят, потому как такое дело на всю жизнь. Я давно уже хотел тебе сказать, да робел всё: дворцов у меня нет, одна изба, сряды - наряды все на мне, да и старше тебя я на много - всего этого и боялся, вдруг откажешь. Так как, пойдешь? Что скажешь?
        Обхватила Нюра его за шею руками горячими, губами сладкими расцеловала и затараторила:
        -Дурачок ты мой! Чего же ты боялся-то? Нужды нашей? Так нас двое будет, мы её поборем. Избы своей? Так в тесноте, да не в обиде. Старше меня? Не забывай, что бабы быстрее мужиков старятся, я тебя ещё догоню. А я слов этих давно жду. Согласная я, ох, как согласная! Только вот бабка моя как останется совсем одна? Она же год от году всё больше да больше прихварывает.
         -Что ж ей болеть, коль других лечит?
         - От этой болезни, Архипушка, лекарства нет, она старостью зовётся. Ладно, не в другой деревне она, навещать будем. Только давай, родненький. Сделаем всё, как у людей, чтобы и сватание, и свадьба была. Сделаем, а?
          Вот об этом Архип не подумал. Свадьба, а на какие шиши её делать? Есть, правда, ещё от продажи хлеба немного денег, так они на одёжку уйдут ему да Нюре. Не в армейских же заплатных жениться, да и ей юбчонку посконную пора бы сменить. Со сватанием не вопрос, сделать можно, но со свадьбой ну никак не получится. Договорились, что придут завтра Архип с матерью к Мартемьянихе, будут просить старую отдать за него Нюру, соблюдут извечный обычай, а свадьбу справят, когда богатыми будут.
         И словно отзвук той переполнявшей обоих радости рождалась на губах Архипа новая песня:
                  Ты гори, гори, моя зоренька,
                  Ты взойди, взойди, красно солнышко,
                  Разгони туман, освети кругом
                  День безоблачный, самый радостный.
Слушала Нюра, улыбалась, счастливая от того, что идёт с парнем, который завтра станет её мужем, надеждой, опорой, что у неё, лапотницы да посконницы, будет своя семья, не хуже, чем у батистовых да кашемировых. А он обнял её, прижал к себе, и брели, не зная куда, ногами здесь, а мыслями там, в будущем счастье.
                 Будет друг со мной, друг единственный,
                 То жена моя, жена милая.
                 Я её люблю и любовь свою,
                И мечту свою только ей отдам.
Преображает радость человека, силы даёт такие, о каких он до этого и сам не ведал, а молодости тем более свойственно верить, что придёт время, останутся все беды позади и только светлое да радостное останется с ними.
         
         Нагнувшись, словно ещё в дверях отдавая низкий поклон хозяевам, входил Архип следом за матерью в низенькую дверь Мартемьянихиной избы. Гостей ждали: посреди стола стоял начищенный до блеска самовар, гора пышек сама просилась в рот, крупно нарезанный ломтями холодец истекал говяжьим жиром. Не было только ни рюмок, ни стопок, не стояла запотевшая бутылка.
           Внимательно, не перебивая, слушала старая Мартемьяниха просьбу Поли, а потом и Архипа, а в ответ сказала просто:
          - Что скажу вам, гостенёчки дорогие? Девку мне прибирать к месту надо, это верно, хоть  годков ей и немного, около Покрова только семнадцать минуло. Зато мне восьмой десяток доходит, не будет же она со мной век вековать. О вас я всё знаю, хоть и не хожу никуда, только в лес за травами.  Вести мне доброхотки приносят, потому и знаю про жизнь вашу горькую, и у моей Нюры не слаще.  Пусть идёт, свою бабью долю ищет. Об одном только прошу тебя, Архип, не обижай её, она за жизнь свою короткую столько наобижена, что другому бы на всю долгую хватило бы. Но и воли много не давай, потому как воля вольная для бабы - одно баловство, дай бабе волю, так заведет в неволю.
          Встали молодые на колени, благословили их иконой Богородицы Владимирской и Мартемьяниха, и Поля, и уселись все за стол отведать приготовленного угощения. Смеялась Нюра за первым семейным ужином, радостно улыбался Архип, слушая неторопливый разговор новоявленных сватьюшек. Потом ушла молодёжь в своё гнездо, а Поля осталась ещё поговорить да и ночь скоротать. Вот так и закончилась холостяцкая дорога Архипа. Надо было начинать новую, семейную, с новыми заботами, новыми надеждами.
          В замужестве Нюру словно подменили: из робкой застенчивой девушки превратилась она в озорную непоседливую молодуху, требующую веселья, шума, компании сверстников и постоянного внимания к себе.
        - Пойдем, Архипушка, в избу - читальню, - теребила она мужа вечером.
       -Так мы вчера и позавчера там были, - отнекивался он. - Давай сегодня дома побудем.
      -  Пойдем, а? - настаивала Нюра. - Что нам дома-то делать, или у нас семеро по лавкам? - Прижималась к нему, обхватив за шею, и признавалась:
      -   Не напелась я, мой милый, не наплясалась. Я ведь девкой-то побыла, только пока с тобой ходила, и замуж от кукол выскочила, и на людях только с тобой показалась. А до этого весь народ для меня - бабка моя, а из неё плясунья, как из дырявого горшка решето.
        Вскакивала, пускалась дробью по избе перед Архипом:
                А я петь хочу, и плясать хочу,
                И любить хочу, чтоб навсегда.
       -Пойдём, мой родненький,  а? Будет нам по сто лет - будем дома сидеть.
        Уступал Архип, волей-неволей тянулся за шапкой и шёл с женой на гармонные переборы, на частушечный перепляс. Плясал он сейчас немного, новое занятие появилось у него: избач Костя Новиков привёз шахматы, и  Архип с величайшим удовольствием вечер проводил не в кругу, а за столиком, познавал азы индийской игры.  А в Нюру как пружины вставили, не сходила с круга, меняя партнеров по пляске одного за другим. У тех уж пот по лицу ручьём, а ей хоть бы что.   Поднял как-то голову, оторвавшись от шахматной доски, - нет Нюры, обвёл глазами весь круг - нет. Встал и вышел в сенцы. В глазах потемнело, когда открыл дверь: стоит Нюра, руки за спину, на стенку навалилась и смеётся, а Ванька Низовой за плечи обнял и губами тянется. Схватил парня за шиворот, пинком вышиб с крыльца, Нюру за руку и коротко:
        - Пойдём домой.
        -Ты что, Архип, что ты рассердился? Пристал парень, его и вини, а я сколько отбивалась…
        -Видел я, как ты с ним воевала, небось, все руки о губы его отбила.
Замолчала Нюра и до дому ни слова. Так и домой зашли, так и утром встали. Заметила Поля, что не всё у них ладно, да ввязываться не стала: молодые бранятся - только тешатся. День-другой прошел, и наладилось всё, снова согласье да мир. А после масляной недели и вовсе радость поселилась в доме их: шепнула Нюра на ухо мужу, что, кажется, к Октябрьским праздникам придется ему зыбку на крюк вешать. Схватил любимую на руки, зацеловал, а потом качал, баюкал, как маленькую. Она, смеясь, отбивалась шутя, да где ей из Архиповых рук уйти. В избу - читальню ходили по - прежнему, только сейчас спокойно смотрел он на её пляски, знал, что никакого баловства не будет, да, видно, ошибался. Где Нюра, там табун парней, её слова слушают, над её шутками смеются, под музыку, ею заказанную, пляшут. Отозвали как-то девчата Архипа в сторону.
           - Угомони свою, а то мы ей косы вырвем, глаза выцарапаем и под бока надаём, можешь тогда и не дождаться наследника, - заметили, видимо, - пусть наших парней не хороводит.
          Пореже стали сюда ходить, а когда беременность стала заметна, перестали вовсе.
          На летние месяцы взяли Архипа в лагеря. Снова пришлось надеть красноармейскую форму, снова строй, боевая и политическая. А он-то, было, рассчитывал за лето срубить из заготовленного леса сруб, да не пришлось. Домой вернулся солдат уже в разгар уборки. И снова одарила природа в этот год хлеборобов свыше всякой меры. Вот и вторую половину леса купить можно будет, мечтал он, но не знал, что мечтам его о новом доме осуществиться не было суждено. На проданный хлеб он лесу купил и вывез в первый зимний месяц, а после Нового года пришла повестка: «Явиться с….для отправки в часть».
          -Товарищ военком, - доказывал он в военкомате лысеющему майору, - я же вот только вернулся из лагерей. Мне дом строить надо, в избе чуть не в стоячку спим. Сколько же служить можно?
          -Ты о чём это, солдат, просишь? - отрезал тот. - Ты присягу принимал? Принимал. Значит, будешь служить там и столько, сколько Родине надо будет. Я вот двадцать седьмой год служу и на отдых не прошусь
Потом помягчел и добавил уже спокойно:
         -Ты этих слов не говорил, я не слышал, и больше нигде не повторяй, а то придётся, вместо винтовки, пилу с топором носить где-нибудь в районе Магадана. Иди, сынок, целуй жену и готовься сейчас к войне, а не к стройке.
         Крепко, видно, молилась Поля, прося Всевышнего, чтоб сохранил её единственного, едва начавшего познавать радости жизни. Не утонул он в финских болотах, не замёрз в глубоких снегах и не попал на мушку финским снайперам, прозванным «кукушками». Десятки тысяч погибли в этой короткой и странной войне при штурме линии Маннергейма, а ему повезло. Лишь один раз заблудившийся снарядный осколок взвизгнул у его ноги, распоров валенок и кожу на икре правой ноги, но такое ранение и во внимание не принимали. На этот раз вернулся он к посевной, закончив ещё одну дорогу, горькую, военную. Вернулся вечером. Шагал красноармеец по улице, не успевая раскланиваться с сельчанами, радовался каждой встрече, но ждал самую желанную, самую заветную. Вот последний поворот, усадьба сгоревшая и…остолбенел Архип: лесу на усадьбе не было Лесу, над каждым бревном которого он карячился там, в лесу, и тут, на усадьбе, каждому бревну которого он радовался, в мыслях своих уже видя его в срубе - этого лесу не было. Ещё не веря, обвёл глазами весь пустырь - ни лесу, ни следов колёсных.
          Плакала от радости Поля, припав к сыновней груди, а он, наскоро поцеловав её, задал вопрос, на который сам не мог найти ответ:
         - Мама, а лес на дом где?
Вот тут уж Поля заплакала по - настоящему.
         - Нет лесу, сынок, нету. Продала его шалава твоя. Заладила  твердить, что голая, видите ли ,ходит, а тут цену дают хорошую. « Не тронь, - говорю ей, - не ты его наживала, а Архип»» - « А он муж мой, - говорит, - он ещё наживёт, а мне одеться надо, а то в люди выйти стыдно». - Ушла я на работу, а когда вернулась, лесу и след простыл. Люди сказывают, что купил его Пашка - гармонист из Осиновки, целый обоз пригнал и мужиков кучу. Сказывают, что они ему сруб за неделю поставили и крышу закрыли. Вот ведь какое дело-то, сынушка. Как же мы теперь с жильём-то будем?  До каких пор в этой избе теснотиться будем?
         Помрачнел Архип, выслушав мать о проделках своей богоданной, отодвинулась его мечта о новом доме на неизвестное время, глухо спросил:
       - Где она?
       - За Мишаткой  к сватье побежала, там оставляем, пока на работу ходим. Да вон бежит, сказал, видно, кто-то.
Вихрем влетела Нюра в избу, на одной руке держала сына, другой обнимала Архипа и взахлёб - радость вперемешку со слезами - не говорила, а кричала:
          - Родной ты мой! Родной ты мой! Мишатка, тятька вернулся!  Архипушка, посмотри, сын-то у нас, богатырь какой!
         Не велика годами  была Нюра, а сообразила, что отвлечь надо Архипа от мыслей его тяжёлых, понимала, что узнал уже он о самовольстве её, и, оттягивая час расплаты, словно щитом, прикрывалась сыном, совала ему малыша:
         - Иди-ка, моё золотце, к тятьке, потереби его, старого, за бороду.
Шутка эта и вовсе имела успех, рассмеялись все, так как теребить-то было не за что. Взял Архип сына, запах детский его вдохнул, другой рукой жену прижал. Её дурманом голову закружило, и забылось всё в это мгновение: лес, стройка, мечта - вот оно счастье, в руках и на руках и ещё мать тут, задохнулся и прошептать только смог:
         - Родные мои…милые вы мои…
Крепок, вроде бы, был, а тут накатила волна тёплая, глаза защипало, и какая-то сырость ненужная на них появилась. С минуту, наверное, стояли молча, да  Мишутка голос подал, загугулькал, и Поля спохватилась:
        Ой, давайте-ка все за стол, хозяин-то с дороги, а мы, разини, его морим.
         Уселся Архип, не спуская сына с рук, и только сейчас разглядел жену: в беленькой батистовой кофточке, расшитой цветами на груди, в тёмной юбке в складочку выглядела она уж если не царицей, то, по меньшей мере, принцессой. Грудь высокая, талия в рюмочку - пройдёшь да и оглянешься. Увидела, что Архип разглядывает её, прошлась дробью по избе красненькими ботиночками и своё, давно знакомое:
                А я петь хочу, и плясать хочу,
                И любить хочу, чтоб навсегда
Снова к нему, обняла и расцеловала да к печи - мужа кормить. Рассказывал Архип о войне, старался шутить, показать смешное, зачем родным знать о морозах трескучих, о снегах глубоких, куда приходилось зарываться и лежать сутками, а они ловили каждое слово, ахали, охали, смеялись все вместе. Ни одной смерти не коснулся он в разговоре. Ни словом не обмолвился во время ужина и о лесе и только уже после, когда Поля, забрав Мишатку, ушла к сватье, спросил:
      -  Нюра, а зачем ты лес продала?
        Разбирая постель на кровати, она, понятно, ждала этого вопроса, подготовилась к нему, потому и ответила, не задумываясь:
         - А что? Продала и продала, что о нём вспоминать. Ты на войну ушёл, когда вернёшься, один Бог знает. Зачем ему лежать да портиться? Я же не продешевила, почти двойную цену взяла. Ты мне говорил, что как царицу оденешь. Второй год живём, а одежды царской на мне так и не было, из этой голое тело светит, до бабки через деревню дойти стыдно. А сейчас у меня есть в чём и в люди  показаться,  и деньги ещё остались. Вот заработаем, хлеб получим, продашь и купишь зимой снова свежего, будет и у нас свой дом. И всё, Архипушка, хватит об этом, я сейчас не про лес думаю, а совсем о другом.
           Хотел Архип возразить, но сладкие губы да горячие руки всякие возражения гасят досрочно, Тогда и доводы кажутся вескими и слова разумными. Известное дело: муж с женою бранятся, да под одну шубу спать ложатся, а шуба - штука хитрая, всякую ссору гасит, разгореться не даёт.
              Осень сорокового года была не хуже двух предыдущих. Семья Архипа, где трудились трое, получила хлеба столько, что мечта о доме замаячила снова, но Поля остановила сына.
           - Архип, прежде, чем хлеб продавать да лес покупать, сходи-ка к Ивану Мудрому, посоветуйся с ним.  Что он скажет?
             Умён был старик. Многие бегали к нему за советом в каком-нибудь своём деле, а других он сам останавливал на улице:
        -Ты бы, сынок, вот что сделал…
     И если делал человек по его совету дела свои, зачастую получалось лучше даже, чем он хотел. Иной раз сам председатель колхоза обращался:
          - А что, Иван Силыч, где в нынешний год лучше овсы посеять?
        Один во всём селе выписывал он газету и, оседлав горбатый нос очками на конопляной веревочке, прочитывал от заголовка до фамилии редактора, а после растолковывал мужикам, где и что в мире делается. Потому и прозвали его Мудрым.
           Что я тебе скажу, Архип - свет - Егорович? Ты вот с финской недавно пришёл, кровь да смерть видел. Там тебе  головушку твою, я думаю, командиры просветили, а дальше ты сам соображать должен. Я совет дам, а он тебе не понравится, так как с твоими мыслями не сойдётся. Как ты тогда делать будешь, по-твоему или по-моему? Вот то-то и оно. Слышал, ты парень добрый, болтать не любишь,  в слове крепок. Что я скажу, в уме держи, а на язык не выноси. Деньги у тебя есть? Немного? Хлеб получил? Порядочно? Так вот совет мой такой: о стройке забудь до следующей осени. Хлеб не продавай, ни пуда, а на те деньги, что у тебя есть, ещё хлеба подкупи, коль кто продавать будет, и прибери хорошенько, чтоб мышам не стравить. Если всё спокойно будет, ты его на ту осень продашь - он цену не потеряет - и лесу купишь.
           -А что спокойно-то? - не понял Архип.
           -А то. Что тут тебе не понятно? Посмотри, немец под себя всю Европу подгребает, в Польше, как в своём доме, хозяйничает, войска его у наших границ, нас только река разделяет. Как думаешь, зачем он их тут собрал? Вот то-то и оно. Кричать об этом нельзя, сразу «врагом народа» сделают, а думать можно. Война, дружок, будет и нешуточная. Где ты тогда будешь? На войне, понятно. Так хоть семья твоя тут с хлебом останется. Соображаешь? Эта заварушка будет не чета той, откуда ты нынче вернулся, она не месяц продлится да, поди, и не год. Сколь у финнов-то населения? Три миллиона. А у Гитлера этого только армия в три раза больше. Вот и думай, сколько вас таких тогда из деревень уйдёт на войну эту. Здесь только я да мои ровесники с мальцами безусыми останутся. Вот весь тебе и совет мой. Как ты делать будешь - воля твоя, как родным объяснишь - тоже дело твоё. Пришёл посоветоваться - спасибо, приспичит - приходи ещё.
            После уже, и на призывном пункте, и в вагоне по дороге на фронт, вспоминались Архипу слова Мудрого, и удивлялся он, как мог деревенский старик - крестьянин просчитать вражьи замыслы, а командование наше не смогло и по сю пору утверждало, что война началась внезапно. Кадрами мелькали в глазах последние дни: плачущая мать у ворот военкомата, Нюра в больнице у кроватки заболевшего Мишатки, приёмная комиссия, на которой и осмотра никакого не было, так только лишь, для соблюдения формы: руки-ноги на месте - годен. У Архипа, правда, врач спросил:
          - Борешься?
Архип не понял.
          - Борьбой занимаешься?
          -Некогда. Мне работы хватает.
          -С такими руками да плечами надо было бы заниматься, из тебя бы второй Поддубный вышел. Ладно, с врагом сейчас борись, расходуй на немца силушку свою. Годен.


          Заметило и командование эти плечи широкие да сильные руки, а потому распорядилось коротко: «В бронебойщики!» Так и стал Архип истребителем танков. Получил ружьё - почти двухметровую железную дубину - и долго соображал, как из этакой пукалки можно остановить стальную громаду. Но получил на курсах бронебойщиков, которые длились всего два часа, инструктаж, куда и как стрелять, где у танка уязвимые места, и начал свою опасную охоту. Первого зверя завалил он под Ельней, когда тот бесчинствовал в тылу наших отступающих к Москве войск. Завалил, прямо сказать, легко, вогнав в него сзади два бронебойных и один зажигательный, и танк полыхнул таким огнём, что никто из него не успел выскочить. Так на прикладе появилась первая зарубка, а на груди медаль «За отвагу», первая на всю роту. Уже под Москвой в одном бою подбил он второй и третий танки, потом провалялся в госпитале месяца два с лишним: немецкая пуля нашла грудь его, она у бронебойщика бронёй не защищена. А когда вышел из госпиталя, немца от Москвы уже отогнали. Но безработным быть Архипу не пришлось: вся Европа работала на немецкую армию, и стальной дичи не убывало, так что стреляй, солдат, не ленись, защищай Родину. Снова пришлось навестить госпиталь, на сей раз не столь долго.
           И четвёртый танк был… и пятый….Так бы, наверное, и вёл свой счёт солдат, да уготовила ему судьба иное. Наши командиры ему металл на грудь вешали, а немецкие - в иные места, и получил Архип в рукопашной пулю в колено да так неудачно, что уже в госпитале перед операцией разговор врачей услышал: «Этот всё, отвоевался».  Ногу он упросил врачей не отнимать, но заживала она долго, пришлось делать ещё одну операцию, где и узнал, что в колене она никогда не согнётся.
         -Ну и пусть не гнётся, зато своя, не деревянная, - радовался Архип. Огорчало, что писем из дому не получал давным - давно.
         -Да что дивиться? - рассуждал он сам с собой. - Я то в госпиталь, то в часть, то снова в госпиталь мотаюсь. Где оно меня догонит? Но сейчас, пожалуй, и до дому недалеко, вот только бы ногу врачи мне чуть-чуть подлатали, а дома мне Нюра её долечит».
           Не знал солдат о другой беде, что Нюра, шалава его беспутная, после ухода мужа на фронт такую свободу почуяла, что только подол вокруг ног вился. Да и что её держать могло? Мишатку, сынишку единственного, похоронила она через две недели после проводов Архипа на фронт. Другого завести не успели, тут финская, тут эта, Великая. Старуха - свекровь, так на неё Нюра положила большой да ещё и с присыпочкой. Сначала перебирала тут, в деревне, оставшихся мужиков, обучала молодёжь зелёную нехитрому искусству любви, а потом умчалась куда-то с заезжим молодцом и где обиталась - никто не знал. Мать Архипа добрые люди на погост свезли этой весной, так что когда прибыл он домой, встретил его дворец четырёхстенный заколоченными накрест окнами. Время было вечернее, и за какой-то час в его избёнке побывала  вся деревня. Первым пришёл он с фронта, и каждая бабочка ждала ответа на заданный или незаданный вопрос, не видал ли он её милого, не встречал ли где ненаглядного. Но слишком велик был фронт, и не мог Архип порадовать ни одну из них. Доброхотки затеяли мытьё, и пришлось ему временно выбраться во двор. На своих собственных да на двух деревянных, подмышки подставленных, вышел он из избы и уселся на толстый чурбак, вытянув уставшую ногу. Надо бы перевязку сделать, но не при людях же этим заниматься, да и сумеет ли он это сделать. Одно дело - медсестра, другое - сам он, и больно, и страшно. А не перевязанная уже много дней нога ныла, просила покоя. Кругом расселась детва, подростки, взрослые девчата, и заметил Архип, что парней старше семнадцати лет нет. Подмели, стало быть, деревню вчистую. О матери и жене он узнал всё ещё от самых первых и сейчас старался не думать об этом, а отвечал на вопросы, которые сыпались на него, как горох из дырявого мешка. Где воевал он да чем, сколько танков убил, как награды называются, пойдёт ли ещё на фронт, да не перечислить всего, на что пришлось ему отвечать.
          -Иди-ка в дом, Архип Егорович, - позвала с крыльца Екатерина Мятлова, ставшая в войну председателем колхоза. С великим трудом поднявшись, ковылял он к крыльцу, тяжело напирая на костыли, а бабы выглядывали в дверь и сочувственно кивали головами: «Этот не работник, долго ещё не работник». Ведь посмотреть со стороны - мужик как мужик, руки - ноги на месте, плечи широкие, а вот одна нога не служит и …калека. Увечных да калечных на Руси всегда жалели.
          Поднатащили бабы на его встречины и солёного, и варёного немало, как будто каждая своего родного встречала. Удивила всех Мария, соседка, баба осанистая, дородная, лет на пять- шесть постарше Архипа. Она выхватила из - под фартука и поставила против Архипа, усаженного в передний, красный угол, бутылку «Московской» ещё, наверное, довоенной выработки, а для баб - початую почти до половины четверть  мутного самогона. Вобщем, встреча получилась что надо: и тосты были, и песни пели, плясать пробовали, но больше всего было слёз. На сегодня из деревни на фронте пятьдесят два, вернулся один Архип да одиннадцать похоронок, а войне всего год с небольшим.  Потому и гнули баб страх да тоска, выжимали слёзы по поводу и без повода, оставляя маленькие минутки на маленькие радости.
           Проснулся Архип на мягкой перине под лёгким одеялом, обвёл незнакомые стены глазами и не мог понять, где он. Из кухни доносилось звяканье  сковородок и знакомый запах топлёного масла. «Кто же там блинами угощать меня собирается?» - подумал он и невольно застонал, подтаскивая к краю постели раненую ногу, чтобы сесть.
          -Проснулся, муженёк? - вплыла в горницу Мария. - Вот и ладненько. Давай-ка умывайся да прыгай за стол блинами баловаться.
          -Прыгун-то из меня пока хреновый, - отозвался Архип, спешно переваривая в уме всё, что услышал. - А вот за что ты мне звание такое присвоила, что-то не пойму. Мы что, в совете побывали, расписались с тобой?
          Муженьком-то назвала иль неладно? А кто же ты мне теперь? Кто целый вечер меня уговаривал, замуж звал? Все бабы отговаривали, не ходи, дескать, за калеку, да я тебя пожалела. Кто всю ночушку тёмную меня обнимал, целовал и про ранетую ногу свою позабыл? Анна да Парасковья вон уж прибегали с законным браком поздравить. Так как мне теперь тебя звать?
          Уселась рядом, обняла, грудью пышной прижалась к боку его и пообещала:
          А в сельсовете мы ещё побываем, законными супругами будем. И не нашёлся Архип, что ответить на это. Правда, он хорошо помнил, что весь вечер не только не уговаривал Марию или звал её замуж, но даже десятком слов не обмолвился с нею. И про ночное обнимание не поверил, потому что с одного бока на другой с трудом ворочался и уже сотню раз покаялся, что ходил упрашивать главврача  госпиталя о досрочной выписке. Собирался долечиваться дома, а того не знал, что лекарка его….Надо было месяц - другой пробыть в руках умелых у врачей да медсестёр под доглядом. Его же оттуда никто не гнал, наоборот, не отпускали. Наладился домой, вот  сейчас живи один, ни дров не припасти, ни воды не принести. Вот уж поистине: дурная голова ногам покоя не даёт. И что он может ответить сейчас Марии, коль не помнит, как здесь оказался, коль спит на её постели, да и бабы видели его тут, в горнице, на пуховой перине. Без меня меня женили, я на мельнице молол. Вот и умылся бронебойщик, так умылся, что и сказать нечего. Ну, пусть не он выбирал, а она его в плен взяла, хоть боя и не было, так ему ли сейчас в его-то положении выбором заниматься? И смирился Архип, остался, но свадьбу свою такую иначе, как собачьей не называл.
             Мария вела своё хозяйство не хуже капитана дальнего плавания. Как колхозница, она пользовалась огородом, вспахивала его колхозным тяглом, и этот огород кормил и поил  её и коровушку, да ещё и про запас давал, ибо огородная продукция всегда на базаре спрос находила, А теперь,  когда с запада нахлынула огромная волна эвакуированного населения, цены на неё подскочили многократно. Злые языки поговаривали, что Мария побогаче самого Ферапонта Головатого и, будь её желание, могла бы не только один самолёт или два, но целую эскадрилию купить. Ну, да на чужой роток не накинешь платок. С завистью смотрела она, как кой - кто из приезжих доставал из кармана тугую пачку новеньких тридцаток и расплачивался за товар, не торгуясь. А потому и заворачивала за кринку варёного молока, за ведро картошки цены, до войны не мыслимые, стократные, переговариваясь с соседками - торговками:
          -У них деньги-то даровые, нахапанные, из банков награбленные, а ты вот тут за каждой ягодкой поклонись, за картошиной понагибайся, с литовкой по лесам да буеракам сенцо покоси - узнаешь потом, что и почём.
          Дома, укладывая тридцатки в очередную пачку по сто штук, уверяла себя, что не поедет больше на базар, как только закончит заполнять эту. Но ровно никогда не получалось: то в пачке несколько штук не хватало, то несколько штук оставалось, и приходилось начинать новую, а для этого надо что-то опять везти на базар.  Наконец, это стало целью, смыслом её жизни, и в первый же военный год она уложила в захоронку столько, что не могло бы ей присниться и в волшебном сне. Она могла бы вслед за пушкинским героем восклицать: «Какой волшебный блеск!» - но Пушкина она не знала, о скупом рыцаре не слышала, да и золотого блеска от бумажных купюр не было. Зато глаза её, когда она укладывала в захоронку  очередную полную пачку, не только блестели, но даже увлажнялись слезами умиления. Она всему, даже людям, назначала цену. Подоив вечером корову, смотрела в подойник - рублей на триста будет. Набегала в июле на земляничную поляну, прикидывала - да тут и в две сотни не уместится. О Палаге Антоновой, оставшейся с четырьмя вдовой и давившей горе своё работой, отзывалась: « Пустышка, копейка». Увидев вчера Архипа, она быстрее всякого счетовода просчитала, что это может ей дать, и оценила: «Это дорогой человек, многого стоит». При разговоре с ним только и поинтересовалась, что говорят врачи о ране его, заживёт или нет, и что для этого нужно. Он ответил, что всё будет хорошо, только нужно время, но гнуться не будет. Это Марию устраивало. Что ещё нужно? Мужик молодой, руки - ноги на месте, хоть одна и не гнётся, награды вон на груди, за них, говорят, платят, значит, надо его заполучить да к доброму месту пристроить, откуда бы не только капало, но и ручейком бежало. Зелье готовить, чтоб человека в сон бросало, она умела, а потому, проводив всех баб по домам, осталась на правах соседки прибрать в избе после гулянья и довела задуманное до конца. Отлучившись на минутку, принесла нужное из свого дома, разлила оставшуюся водку по стаканам, добавив туда принесённое, и, звонко ударив стаканом о стакан, предложила:
          -Давай, сосед, допьём за то, чтоб всё у тебя наладилось. Ты сейчас дома, ноженька твоя заживёт, а со временем и всё остальное будет ладно. Главное - ты жив и отвоевался.
          Через десяток минут Архип, опираясь одной ногой на костыль, другой - на плечо Марии с трудом шагал к её дому, не осознавая, куда идёт и зачем.
           Колхозную работу Мария не ломила. Ещё года за два-три до войны удалось ей, уж Бог весть за какие масляные пирожки, достать из больницы справку о том, что из-за женских своих болезней выполнять тяжёлую работу товарищ Зыбина не может, нужен перевод на лёгкую. А так как лёгкой работы в колхозе всего одно место - кладовщика,- где вся тяжесть - баланс на весах передвигать да связку ключей носить на поясе, места для Марии не нашлось. Её на первых порах поприглашали туда - сюда, но она тыкала справку в нос бригадиру - читай! А народу до войны в бригаде было море, позвали, позвали да и отстали, что делать - неприкасаемая. Неприкасаемость эта и на войну перешла, не трогали, не звали. Правда, ближе к осени Мария сама несколько раз ходила на работу, было это обычно, когда собирали огурцы, жали мак, молотили коноплю, и в дни эти её ведро при возвращении домой не пустовало. Какая - никакая, а копейка. А с семьёй - тут уж вовсе была ей воля вольная. Мужиков она находила быстро, видимо, приворотное слово какое-то знала, да не держались они у неё, не ко двору все были, что ли, или жили, пока вино на столе было. Живёт какой-нибудь месяц, другой, полгода, глянь - опять Мария одна, а через день-два другой на его месте. Тут буквально за неделю до войны заполучила она очередного, пожила, полюбилась, и на фронт проводила, и писем ждала как солдатка, но они что-то не шли, потом донёсся слух, что жена его законная получает их. А потом заговорили и о похоронке, которая пришла ей же, а не Марии, видимо, не её адрес вложил солдат в смертный медальон. И осталась она не честная вдова, не мужняя жена, потому-то, увидев Архипа и вызнав нужное ей, решила своего не упустить. Тут уж, как говорится, кто смел, тот и съел. Это ей удалось, как нельзя лучше. Сейчас была другая задача - удержать, чтоб не оказался он бабочкой - однодневкой, прыгуном - кузнечиком, хотя какой из него прыгун с такой-то ногой. Но баб в деревне - пруд пруди, и моложе её, и бездетные есть, переманить охотницы найдутся. Вином, знала Мария, Архипа не удержать, не любил он это дело. Вчера, в день такой, выпил из её бутылки два раза по полстакана да третий раз из её рук, когда все бабы ушли. Нет, водка для него - не вожжи, не управишь и не удержишь, а вот ноженька его - это да, это брат покрепче всяких замков будет, и запирать не надо, и не уйдёт. Лечить надо ноженьку его, лечить, чтоб видел он заботу о себе, чтоб должным себя всё время чувствовал, вот этой заботой и привязать. Да лечить так, чтоб заживало побыстрее, и напоминать почаще, что никто бы в деревне так не сделал, потому что не умеют. А она, ноженька-то твоя, Архипушка, сейчас до гробовой доски постоянного догляда потребует и здоровой будет, и болеть будет всю жизнь, а боли эти только я и смогу снять.
            Чутьё бабье подсказывало Марии, что дорожку она нашла верную, так что заботушку свою о родненьком начала проявлять немедля: принесла таз, ковш с водой, полотенце и умыла муженька новоявленного так и сидящим на постели. Потом на табуретку перед кроватью другое полотенце расстелила и…с поклоном!.. поставила на него целое блюдо блинов да две чашки - с маслом и сметенной. Ешь, золотой мой, ешь да поправляйся! Принесла, было, и чарку, да Архип рукой замахал - не надо! - рот-то блинами был занят. Пока завтракал он, Мария сидела тут же, разговорами пустыми занимала его, чтобы не думалось ему, где, как и почему он оказался, а чтобы знал, что вот жена его сидит, завтраком угощает, сейчас ногу его лечить будет, а то ноженька-то устала, сколько дней уже не перевязана.
          Не пожалела Мария, целый метр коленкору белого разодрала на полосы, воды нагрела, мазь свою заветную достала. Давным-давно бабка Савосиха научила её готовить волшебное снадобье из живицы, прополиса, воска, масла коровьего да трав лесных, в цвету нарванных, по росе собранных, да не тут, у села, а далеко в бору, чтобы травы эти петушиного крика не слышали. Мазью этой люди испокон века раны свои лечили - помогало. Отпарила Мария горячей водой бинты, обмазала рану густой сметаной и заставила собачонку дворовую ту сметану слизывать да не на один ряд. Собаки всегда раны свои лизаньем лечат, язык, что ли, у них такой лекарственный. А когда очистилась рана от всякой пакости, покрыла её добрым слойчиком мази, сверху - листьями столетника, вдоль разрезанными, и только после этого забинтовала.  Да всё это с шуточками да приговорами жены заботливой, всё это со словами убедительными, от боли отвлекающими, тёплыми да ласковыми, и растаял мужик, совсем поплыл. Рана успокоилась, душа тоже. Тут Мария подушку подсунула пуховую, и сытый да успокоенный провалился он в глубокий сон. Вот так потихоньку, постепенно надевала она на Архипа хомут супружеский и вела дело столь умело, что и не заметил он, как супонь была затянута дотуга, не выпрягешься. Да он и не стремился к этому, разладу между ними на первых порах не было, рана его подживала стараниями Марии столь быстро, что оба дивились. Он и по двору уже похаживал не с двумя костылями, а с одним, потом уже с клюшкой, работу по хозяйству, пока мелкую, делать начинал, а её, работы-то этой, для мужских рук в любом хозяйстве делать не переделать. Мария едва ли не каждый день чуть свет загружала тележку огородной снедью: картошкой, моркошкой, луком, свеклой и прочим - подвешивала на оглобельки пару корзин, в которых была наставлена посуда с молочным, и отправлялась на базар. На это её увлечение смотрел он пока сквозь пальцы: что она продаст, сколько и почём - не его дело. Знал только, что и на обувку, и на одёжку деньги нужны, и есть-пить каждый день надо, но истинную цель торговли благоверной своей пока ещё не понял и про захоронку её не знал.
          Как-то в конце сентября вернулась Мария с базара пораньше и уже с порога заявила:
         -А я тебе работу нашла.
         Долго выслушивал он не в меру говорливую сегодня супругу. Оказывается, через торговлю базарную нажила она в районе кучу знакомых, постоянных покупателей в разных чинах и рангах. Почти все они были женского полу, подружки, как называла их Мария. Одна из них - директор пищекомбината - постоянно брала у ней молочное. От неё-то и узнала Мария то, что с таким поспехом домой несла.
        -Понимаешь,- торопилась она,- сама подошла ко мне и предложила. Работа, говорит, лёгкая, твой, хоть и ранетый, а справится.
          Оказывается, на солеварном заводе заболел возчик дров, который подвозил их из деляны к печи, заболел так, что ясно было - не встанет. Эти дни пока работала его старуха, но работник из неё от силы на неделю, возраст не тот. А завод должен работать круглосуточно: соль нужна и тылу, и фронту.
          - Ведь ты подумай, что это за работа, это же одно удовольствие, а не работа. Приехал ты утром в деляну, там тебе пильщики воз наклали, садись на него верхом и кати к печи, свалишь у двери и за вторым, сиди на телеге да ножками побалтывай. Грузят бабы, к печи солевар таскает, твоё дело - только возить, тут не руки-ноги, а ж…устанет, - и захохотала, довольная своей шуткой. Улыбнулся и Архип, хоть не очень-то поверил в такую работу. Когда манят - пироги сулят, а как позовут - и горбушки не дадут.
           -Опять же, Архипушка, - продолжала рассыпаться сваха работная, - главное-то тут - лошадь в руках. Да ты на ней, матушке, каждый день по три полена вози, так на всю зиму навозишь, у печи не убудет от трёх-то полен. А то когда - никогда копну сена складёшь на обратной дороге да домой привезёшь. Походи-ка, попроси в колхозе, там то телеги нет, то сбруя худая, то лошади в работе. А тут тебе всё в руках, когда хошь, тогда и везёшь. У меня вон все копны за Вишневым колком стоят, а зима-то вот-вот и явится. И с оплатой неплохо: первое - это хлеба семьсот на день дают, рабочая норма, а второе - полпуда соли на месяц. Соль сейчас на базаре бешеные деньги стоит, а тут кто её мерил да вешал, только с солеваром дружбу держи.
           Ох, не все бы мысли надо было Мариюшке высказывать, так ведь не кому-нибудь, а мужу родному. Насторожили, было, последние её слова Архипа, но Мария явно перебор свой почуяла и снова перешла на выгоды лошадиные да чистую, без подмеса, пайку в семьсот граммов весом
          Лошадь - это был козырь немалый, пайка - хороший довесок к нему, поэтому, не раздумывая долго, написал Архип  заявление. Мария завтра слетала с ним  к «подружке», а вечером на завод за лошадью, и на следующее утро вышел, вернее, выехал Архип на работу.
          Появился солеварный в октябре сорок первого как ответ на директиву номер какой-то. Сверху, из Кремля, было спущено в области распоряжение изыскать местные ресурсы, область отправила его в районы как приказ. Всё шло через обкомы, райкомы, их первых секретарей. Как узнал о солёном озере здешний райком, знать не дано, но приказы посыпались во все концы: пищекомбинату - построить и получать продукцию, кирпичному заводу - обеспечить кладку печей, председателю близлежащего колхоза - выделить рабочую силу, лошадь и ежегодный запас корма для неё. Срок до получения первой продукции отвели немалый - десять дней, а на верха доложили: «Соль будет». Тридцатые годы с их арестами в памяти всех были ещё свежи, а время было военное, поэтому получившие приказ из райкома опускали руки по швам, коротко отвечали: «Есть!»- и бросались вприпрыжку исполнять и докладывать.
         О солеварном Архип уже слышал, но то, что пришлось увидеть, не могло присниться и в самом страшном сне. Может быть, только  Нерчинские рудники, где сто лет назад отбывали наказание декабристы, могли по условиям работы сравниться с этим заводом. Большой сарай, сколоченный из досок и горбыля, был укрытием от ветра, а не от январских морозов. В центре стояла печь в виде буквы Ш. Стенки её поднимались от земли на полметра, а на них установлены две ванны - колоды вёдер на 250-300 каждая. В печь закатывали дрова и поджигали, а в ванны наливали воду из озера, где концентрация соли была значительной, особенно в летнее время. Вода выпаривалась, соль оседала на дно - технология крайне проста. Но условия работы были жуткими. Солевар, старик, перешагнувший за шестьдесят, работал один. Из-за двери втаскивал или вкатывал он не колотые поленья метровой длины и вталкивал в жерло печи, орудуя длинным багром. Жар в печи стоял огромный, пламя жадно набрасывалось на свежую древесину, высушивая и пожирая её. Проходило полчаса, и надо было подбрасывать новую порцию, и так зимой и летом, днём и ночью. Рядом с жаркой боковиной печи стоял топчан, на котором отдыхал и спал Кирьян Максимович, сарай был для него и заводом, и спальней, и столовой, и складом. Выпаренная за неделю соль хранилась в углу рядом с весами, так как отправляли её отсюда еженедельно и тщательно взвешенной. Деревянный наклонный лоток шёл от ванн через дверь на помост, построенный прямо в озере. Работницы по узеньким в две жердочки переходам, опираясь на шесты, добирались до помоста, по лестнице влезали на него, с помощью  «журавля» черпали воду и выливали её в лоток, та по наклонному жёлобу устремлялась в ванны. Ведро…второе… сотое… пятисотое…Летом ещё куда ни шло, а зимой как? Лотки обледеневали, и их надо было чистить на сорокаградусном морозе, Вода попадала и на помост, поскользнувшись на нём, можно было загреметь на лёд с высоты. Валенки промокали, пропитывались солёным раствором и потом не хотели просыхать на жаркой боковине печи. А утром стоило выйти в них в неутоптанный снег, как он таял, снова пропитывая их влагой. Всё это узнал Архип в первый же день от двух пильщиц, настолько измученных работой, что невозможно было определить их возраст. Третьей не было и тридцати, высокая, сильная, она мужицкой хваткой бралась за любое полено, чаще за крупное, оставляя «старухам», как назвал их Архип, то, что полегче. В разговоры она не вступала, перед глазами не мельтешила, а просто делала своё дело, которому ни конца, ни края не было видно. Лишь однажды, когда Архип сказал ей, чтоб она  не хватала одна толстые комли, подумала бы о том, что ещё рожать придётся, коротко обронила: «Не от кого». Безвозрастные пильщицы тут же пояснили ему, что Дарья через неделю после проводов получила похоронку на мужа, что лежит он в донских степях, что в Осиновке, откуда она родом, из мужского племени остались три старика в гололёд дорогу песком посыпать да Паша - дурачок, лет на десять постарше Дарьи, а всё ещё молоко из соски сосёт.
           Спокойной работы - садись да поезжай - тут для Архипа не родилось: не мог он подумать даже, как три бабы будут телегу нагружать, а он ждать будет, на пенёчке сидючи. Он мужик, значит, и погрузку эту надо организовать по-мужски, головой работать больше, тогда и рукам легче. Наметив дорогу между напиленными поленьями да пнями, он приказал отодвинуть несколько чурок: лошадь - не трактор, ей да телеге для проезда места немного надо, значит, незачем поленья к телеге таскать, она сама к ним подъедет.  Карька оказался крепким мерином, удивительно умным. Он, казалось, сам видел намеченную дорогу, шёл по ней, поворачивал, останавливался, где надо. С первого воза, с первых поленьев стало понятно, что основной работой новенького будет не ямщицкое занятие, не руль из вожжей, а крановое дело: наклонился, взял, поднял, уложил. Он и пильщицам наказал толстые поленья лишь подкатывать к телеге - с тонкими они управлялись сами - и вдвоём с Дарьей укладывал их. Раненая нога, на которую сейчас приходилось опираться полностью, без костыля, без клюшки, скоро заныла, но когда воз нагрузили, он не уселся сверху, а пошёл рядом, левой рукой держась за телегу, а правой опираясь на клюшку. «Расхожусь, разомнусь, привыкну», - надеялся он. Сегодня надо было привезти ещё три воза к печи и один про запас. Этот запасной воз пришёл ему на ум ещё утром, когда он ехал на работу. «Ладно, сейчас сухо, - размышлял он. - А вот как они обходятся, когда на улице дождина осенняя, или талица весенняя, или зимняя пурга-въюга, когда не только в деляну, а во двор по нужде носа не высунешь? Чем тогда топят?  Печь приглушают? Тогда как с нормой, которую в субботу надо сдать? Вечером, когда был нагружен последний воз, Архип предложил бабам присесть и обсудить его думку. Он подробно и толково объяснил, что надо ежедневно, кроме воскресения, пилить ещё один воз и там, на солеварном, укладывать в огромную поленницу. Этот запас облегчит их труд в ненастье и распутицу, позволит выкроить от рубки хотя бы один день в месяц, чтобы залатать обувку или одёжку. Они понимали, что предлагает мужик дело доброе, на погрузке помогает им от первого полена до последнего, и согласились, не задумываясь. Так начала рождаться на солеварном  многометровая змея - поленница, после не раз спасавшая их силы.
          Вечером он доехал до густого сосняка, срубил там полтора десятка сухостоин и привёз на берег. Часть их он разрубил на колья, вбил их вдоль переходов, а другие привязал тонкими лозинами к ним - получились перила. Сейчас по переходам можно было шагать к помосту, держась за них, а то бабы преодолевали этот путь, опираясь на шесты. Дело шло к зиме, вода становилась ледяной.
          - Спасибо, Архип Егорович,- поблагодарила Дарья, проходя на берег,- а то замучились мы с шестами и в воде побывали не раз.
          - Коль угодил, рад тому, - ответил он, удивляясь, что фраза, сказанная ей, была на этот раз удивительно многословна.
           На следующий день он захватил с собой горсть  гнутых-перегнутых гвоздей, собранных на подворье, снова съездил за жердями после работы и сколотил на помосте надёжное ограждение, чтоб черпалки не опасались, когда помост обледенеет. Теперь уже все трое благодарили его, а он радовался в мыслях своих, что хоть чем-то мог облегчить их участь. Прошло две недели, нога беспокоила всё меньше, теперь она ныла к ненастью, и тогда Архип обкладывал её к ночи горячим песком, постоянно лежащим на печи. Каждую субботу привозил он домой семь семисотграммовых паек, а в конце октября получил первый пуд соли. Вишнёвый колок, где стояли копны, оказался почти на пути, и он посуху вывез домой сено в течение недели, когда возвращался домой. В остальные дни надо было позаботиться о дровах. Взять отсюда, от заводской печи, хотя бы одно полено - было свыше его сил, это всё равно что отнять кусок у голодного. Разве обязаны они, эти полуголодные, измученные непосильным, не женским трудом бабы готовить  чурки для его дома? Из поперечной пилы, валяющейся у Марии в амбаре, он сделал лучковую, направил её и сейчас мог один свалить и распилить любое дерево. Топор и пила так и ездили с ним в ящике, пристроенном под телегой, и не было дня, пока не полетели белые мухи, чтоб возвращался он пустым. Оправдывались Мариины надежды.

        Напрасно свои деревенские звали Дарью каменной. Не слыхивали они от неё ни единой самой маленькой жалобы, не видели слезинки на глазах её о судьбе своей, которую иначе, как горе горькое, и не назовёшь. В семье своей была она первым ребёнком из восьми, а потому успела досыта наняньчится ещё в девках. Пятнадцати лет на шестнадцатом не то выдал, не то пропил её отец, не устоявший перед четвертью самогона, которую, зная его слабину, поспешили выставить на стол расторопные сваты. И выдал-то за кого?! Был в деревне парень, которого самая захудалая девка не хотела бы получить в мужья, - Пашка Синюхин, наживший к двадцати годам не только свороченный на бок нос, но и прозвище Алкаш, потому что без выпивки и драки уже и дня себе не мыслил.  Мать да две девки - перестарки, Пашкины сёстры, ворочали в хозяйстве, колотились на пашне да сенокосе, а Пашка, с утра поправив здоровье огуречным рассолом, уже строил планы на сегодняшний вечер.
           -Где мы с тобой, дорогуша, сегодня паруса развернём? - гладил он по мехам тальянку, верную свою помощницу, без которой Пашке была бы грош цена в самый базарный день.  А с ней он смело входил в любую компанию, в любой дом, где лилось да пилось, и знал, что его не только не прогонят, но примут как желанного гостя и в красный угол посадят. А играть Пашка умел, под его «сербияночку», которую выдавал он, пока пальцы ещё не начинали заплетаться, заплясали бы не только живые, но и мёртвые, да встать не могли: гробы-то заколочены. После, когда пьяные пальцы уже плохо нащупывали лады, ставил он гармонь под лавку, а вскоре его голос уже был слышен в каком-либо споре или ссоре во дворе или на улице. От слов к делу у него путь был короток - кулак сжал и…вперёд! Вот только не помнится, чтобы от этого кулака кто-то пострадал. Невысокого роста, худенький, Пашка вскоре раз, другой и третий летел землю нюхать от чьёго-то другого, видимо, более крепкого. Хлюпая расквашенным носом, он доползал до забора и укладывался под ним, пока совсем в землю не втоптали. К утру с гармонью через плечо заявлялся он домой и укладывался отдыхать от трудов своих.
            Вот за этого добра молодца и отдал Семён Вешнев  свою старшую, не спросив даже её согласия, да при этом ещё и похвалялся:
          -  У меня этого вина полон дом растёт, восемь девок Анисья принесла. Куда их, солить, что ли? Всех вырастим и всех пропьём!
          А заплакавшую дочь обнял за плечи и, покачивая перед лицом её пьяным пальцем, увещевал:
        - Ты плакать не моги, ты отцу спасибо сказывай, что от засранок этих освободил тебя. У тебя сейчас не  жизнь будет, а малина, только пой да пляши.
         Малина в мужнином доме почему-то не росла, а вот калиной, должно быть, все дорожки усажены были. С раннего утра и до вечера белкой крутилась Дарья по хозяйству, угождая и свекрови, и золовкам, а к закату солнца должна была быть умытой, причёсанной и наряженной, так как у мужа два приглашения, и сейчас он голову ломает, на которое откликнуться. Первое время Пашка ходил на гулянья вместе с Дарьей. А когда понесла она, тут для него опять полная свобода вышла: ну не вести же с собой в гулянку бабу на сносях. Зато вернувшись домой с битой мордой, можно было на ней отвести душу, потому и не родился первенький у Дарьи, выкидыш получился, тяжелы оказались для неё небольшие Пашкины кулаки. И со вторым получилось это же самое. Только тут причина была иная: снопы возили с пашни, и надорвалась Дарья под вилами, поднимая на них снопы сначала на воз, а потом в клади. На двадцатом году выросла она в бабу крепкую, ширококостную, с такой жить да хозяйство вести в радость: любую кучу детей вырастит, любой семейный воз утянет. Пашку она за эти годы переросла почти на голову, по силе своей могла бы пятки его к затылку притянуть, да как это перечить-то, коль он муж. Сносила всё терпеливо, отцу-матери никогда не пожалилась, перед свекровью своей слезинки не выронила, хоть та и слышала всякий раз, как Пашка, вернувшись из очередных гостей, кулаками ласкал ненаглядную, но ни разу не вмешалась.
         - Каменная, ну право, каменная!- говорила она, когда, схоронив второго, не выла, не  билась головой о могильный холмик Дарья.- Ты хоть поплачь, что ты молчишь-то, как статуй?
          Но сноха, не то потерявшая речь от горя, не то задумавшая что-то недоброе, молчала, только пальцы её, теребившие кисти ещё девичьего платка, дрожали часто-часто, а глаза, не отрываясь, смотрели на две могилки, где была зарыта её не держаная в руках, не приложенная к груди радость.