Пайка
   В комнатушку, гордо называемую «Буфет» (даже табличка на дверях была такая), размером 3x3, набивалось столько, что селедке в бочке было куда как просторней. Надумай тут упасть - не получится, так и донесет спрессованная толпа до заветного окошечка. В углу комнаты отгорожено и зарешечено сеткой место для Тани - буфетчицы, хлебного главкома. Впустив нас, она первым делом сообщает:
- Сегодня привезли 20 булок, выдаю по 200. Вздох разочарования: 200 граммов это мизерно мало, это надо нюхать, а не есть, и все равно будет убывать. Но это все же лучше, чем вчера: вчера не привезли совсем.
   Широченным ножом она отрезает от булки весом в 2 - 2,5 кг кусочек, кладет его на весы и, когда вес недостает, сыплет сверху щепотку крошек. При резке хлеб очень крошится, так как состоит из пшеничной, ржаной, овсяной муки, отрубей, жмыха и Бог весть, из чего еще. Она сдвигает крошки на край стола - пригодятся последним! - принимается за вторую булку.
Выбраться из этой толчеи получившему пайку далеко не просто. Иногда при этом трещит пола или рукав, отрывается пуговица, но кто на это обращает внимание, когда он сжимает в руке и бережет самоё жизнь -заветный кусок хлеба.
Слышится:
- Не стойте, последняя булка. И тогда начинается:
- Таня, хоть крошки взвешай! Таня, хоть 100 граммов, хоть горсть!
Но что может сделать Таня, которая, смахивая слезы со щек, режет последнюю булку? У нее нет силы Христа, она плачет над этой голодной толпой 14 - 16-летних мальчишек и девчонок и наконец срывается на крик:
-  Ну что вы орёте? Где я вам возьму? Открывает дверцу, хватает первого попавшего и вдергивает его к себе.
-  Смотри, наводи ревизию. А что ее наводить, когда на прилавке и под ним - везде стерильная чистота.
Как слиток золота нес я домой полученную пайку, не кусал, не лизал, иначе пришел бы с пустыми руками. Я нюхал ее, и она пахла жизнью, радостью, мечтами о будущем. Она говорила мне: «Позавчера ты съел триста, вчера, правда, пришлось обойтись кружкой воды, но сегодня... сегодня ты снова поешь. Не горюй, я дам тебе силы до завтра, а завтра, возможно, дадут пятьсот. Потерпи, еще придут лучшие времена, будет много хлеба, а ты будешь учителем.
Дома начиналось торжественное пиршество, омраченное, правда,
отсутствием первого, второго и прочих блюд и закусок. Беда в том, что наша семья не состояла в колхозе, отец ушел на фронт с должности бухгалтера райфо. И когда весной 42-го года мы вернулись в Жуково, нам отвели четыре сотки целины: раскапывайте, садите, будьте довольны. Уходя в Куртамыш на учебу, я не уносил ничего, так как там меня ждала пайка. Воды у хозяйки хватало всегда, соль была на столе. Я изрезал двухсотку на тонюсенькие ломтики, обильно солил их, черпал из бачка изрядную кружку «приварка» и приступал к трапезе. Думаю, ни один сказочный или реальный царь государь не вкушал такой пищи с таким наслаждением! Малюсенький щепочек хлеба зубами и хороший глоток «приварка», потом еще. еще... Двухсотка никогда не делилась на обед, ужин, завтрак не потому, что ее нельзя было разделить, а потому, что слишком уж, скажем, скромным выглядел бы 70-граммовый рацион, и еще потому, что последний раз я ел позавчера в это же время. Один раз в последние двое суток и еще делить эти двести на три раза - нет, что непосильная задача для 14-летнего подростка, хоть он и неплохо знает арифметику. Но у него за плечами пять последних голодных лет и цена крошки хлеба ему известна лучше, чем Правительству.
Конец трапезе. Шумно выдохнув, отваливаюсь я от стола. У желудка от еды впечатление такое, что за столом был, но еды не видел, а хозяйка смеется:
- Ну как, набил пузо? Помоги, Господи, откататься, не буду больше так наедаться. Так что ли? И что они вас так морят, в сельхозе, говорят, каждый день норму выдают.
- Ничего, - успокаиваю я ее, - завтра и нам полную пайку дадут.
Завтра хлеб снова не привезли. Сил оставалось все меньше, но жить было надо и еще надо было грызть гранит наук. А грызуны на нашем курсе собрались очень - таки не плохие: на вступительных отбирали одного человека из четырех.
   Зато послезавтра, когда еще не кончились уроки, Коля Чесноков - второкурсник принес продолжение жизни.
-  Хлеб привезли! Много, булок сто! Сам видел.
Это разнеслось по училищу быстрее скорости света, и хоть последние два урока тянулись неимоверно долго, прошли они, на удивление учителям, при каком-то необыкновенном подъеме.
Спринтерская дистанция в триста метров и... Таня на крыльце.
- Куда вы летите? Меня стопчете, - сердито, кажется, а у самой улыбка шире лица. - Сегодня будет пятьсот и двести за вчерашний день. И пожалейте друг друга, не топчите, хлеба хватить всем.
   Было после этого и «ура!», и шапки в воздух, и смех, а у девчонок кой у кого и алмазики в глазах блеснули. Мы, наверное, и Таню подбросили бы разок - другой, да она открыла дверь и Клеопатрой в сопровождении эскорта вплыла в жизнедающий «Буфет».
   Вы знаете, какая это приятная штука - пайка в 700 граммов? Вы держали ее в руке? Вы ощущали ее вес? Вы вдыхали ее запах'' Говорят, розы чудесно пахнут. Может быть, не спорю. Но, по моему мнению, пайка полусырого, комбинированного весом в 700 граммов пахнет лучше. Правда, всему свое время.
   Домой сразу идти не пришлось. Секретарь из канцелярии (откуда в педучилище сохранилось это дореволюционное название?) предупредила меня, чтоб я после уроков зашел к ней, что-то там нужно сделать с документами.  Оставив учебник русского языка, пару-другую тетрадей на скамейке у двери в канцелярию, я положил сверху пайку и вошел к секретарю.  Дело оказалось небольшим: требовалась справка из военкомата о гибели отца в Отечественную войну. Я ответил, что сейчас же пойду за ней, вышел, и... мне показалось, что небо угало на землю, стены, пол, потолок - всё было на месте, но я не видел их. Я смотрел на скамейку, где лежал учебник с тетрадями - пайкн на них не было. Рёв раненого бегемота был бы ничто по сравнению с тем, что исторглось из моей груди. Без сил, опустившись на ту же скамейку, я захватил ладонями лицо к плакал так, как не плакал еще ни разу в своей жизни, даже когда провожал, а потом потерял отца. Но тогда мне было 9 лет, я еще, вероятно, не полностью осознавал случившееся, теперь же, в 14 лет, эта потеря была для меня не только огромной, но и страшной. Три дня назад я не ел, позавчера съел двухсотку, вчера не ел тоже. Что же я буду делать сегодня? Если человек терял хлебную карточку, она не возобновлялась на этот месяц. Толя Егоров из Каминки бросил учебу, когда у него украли карточку. А мне кто вернет мою потерю? Или на этом тоже закончилась моя учеба?
   Думаю, стены училища не слышали шача, а если и слышали, то не такой, потому на мое сольное выступление моментально вокруг меня собралась толпа. Что случилось? Первым я как-то еще сумел ответить, что украли пайку, пока я был в канцелярии. Толпа росла, здесь были и учащиеся с разных курсов, выскочили из учительской преподаватели, работники канцелярии. Передние на вопрос, что случилось, коротко отвечали задним: «Пайку украли», - и всем все было ясно. Кто-то успокаивал меня, кто-то совал в руку стакан воды - я ничего не слышал и ничего не видел, пожалуй, находился в каком-то полусознательном состоянии. Очнулся оттого, что Ольга Алексеевна Воскобойникова, наш классный руководитель, гладит по голове и говорит:
- Коля, достаточно, успокойся, все прошло. Знаешь, бывает еще тяжелее, а это все исправимо. Посиди, я схожу за газетой.
Ушла. Вокруг никого, все разошлись. Зачем газета? Для меня что ли? Хлеба нет, так хоть газету почитать? Я повернул голову, чтобы еще раз посмотреть на то место, где прежде лежала моя радость, и ... чуть снова не впал в истерику: на моих тетрадях и учебнике, и просто на скамейке лежала груда, да что там груда - гора! крошек, отщипнутых от паек тех, кто побывал около меня. Голодные делились частицей хлеба и частицей души своей, и никаким золотом не измерить и не оценить величину этой щедрости, ибо и груда золота ничто по сравнению с крошкой хлеба.
   Милые мои друзья - товарищи, учителя! Чем и когда смог бы я отблагодарить вас за то, что вы сделали тогда для меня? Разве вот только этими строчками воспоминаний. Отщипывая от паек своих крошки, вы не думали высоких слов о том, что человек человеку друг, товарищ и брат или брат для брата в черный день. Вы просто видели, что этот, кажется, дошел до предела, а у вас сегодня в руках целое богатство, и от него можно отделить. Вы не думали, что в это время вы были донорами, отдающими кровь свою умирающему. Ведь Бог весть, что мог бы наделать тогда человек, доведенный до отчаяния, вернувшись домой. Возможно, и не было бы тогда этих строк, не было бы сорокапятилетней работы в школе. Ольга Александровна Бабенышева, библиотекарь педучилища, увидев мою страсть к книгам, разрешила мне свободный доступ в святая святых - книгохранилище, а оно и тогда, в те времена, было очень не плохим. Я утонул в книгах, читал почти все подряд, с лихвой утоляя книжный голод военных лет. В воспоминаниях Огарева о Герцене прочитал я такие строки: «Мы с Сашей поднялись на Воробьевы горы и здесь, в виду всея Москвы, дали друг другу аннибалову клятву: всю свою жизнь отдать борьбе с самым заклятым врагом человечества - крепостным правом». Не тогда ли, в тот черный день, дал и я себе аннибалову клятву: всю жизнь свою проработать учителем в сельской школе. Или, может быть, это произошло позднее, когда я смог по-настоящему осознать, какую роль сыграли в моей жизни мои учителя. Думаю, я выполнил ее. А об учителях моих я еще напишу. Если успею.
   В кулек из газеты ссыпала Ольга Алексеевна богатство, лежащее на скамейке, упаковала и подала мне, потом на короткий миг прижала к себе (а был я всего лишь чуть выше ее пояса), поцеловала в макушку и почему-то глуховато сказала:
- Ну вот и все. Побегай домой.
Я не побежал. Я пошел, потому что нес в руке большой, нет, огромный хрустальный сосуд, в который до краев была налита сама жизнь.