Сыновья ревность
   Валька был ошарашен. Его мать, лучшая из всех матерей, шла под руку с мужчиной, направляясь к своему дому. Он нес ее сумку - сколько раз Валька сам носил ее! - а в руках матери был букет огромных красных цветов. Оба оживленно разговаривали и так заразительно смеялись, что не замечали никого и ничего вокруг. И это именно сегодня, сейчас, в семь часов вечера, когда Валька с дружками уже больше часа ждал мать в аллейке неподалеку от дома. Три раза в неделю в шесть часов все они отправлялись в плавательный бассейн, как громко называли мальчишки часть реки, где сами оборудовали вышку для прыжков и поставили на якорях знаки старта и финиша стометровки. В центре компании всегда шла мать, положив одну руку на плечи Вальки, вторую - на кого-то из его дружков. Валька знал: мальчишки даже спорили, кому сегодня идти с ней рядом. Прекрасная спортсменка, она вела с ними домашнюю секцию по плаванию и прыжкам в воду. У Вальки захватывало дух, когда она, раскинув руки и прогнувшись, ласточкой летела с самой верхней площадки и потом, почти без всплеска, иглой вонзалась в воду.
- А не страшно, ма? - спрашивал он её дома. Она объясняла мальчишкам, как правильно регулировать дыхание при заплыве, как набирать скорость и удерживать ее, когда и почему приходит усталость. Тут же бросалась в воду и показывала, как нужно. Ее тело, казалось, не ощущало сопротивления.
- Мировецкая у тебя мать! - завидовали мальчишки, и Валька гордился этой немудреной оценкой больше всяких высоких похвал.
   Взрослые парни, отозвав его на пляже в сторону, просили: «Познакомь со своей сестренкой». Валька убегал от них, смущенно передавал просьбы матери, и оба громко смеялись. В тридцать один год мать выглядела на пляже несравнимо лучше многих двадцатилетних, а Валька в тринадцать сравнялся ростом с матерью. И когда они шли по улице, никак нельзя было подумать, что это мать и сын. Ни разу в жизни Валька ничем не обидел мать, а когда два года назад не вернулся из полета отец, комэск, положив на плечо Вальки тяжелую руку, глухо сказал:
- Смотри, Валька, ты сейчас один мужчина в доме, береги мать.
И Валька берег. Сколько раз он видел во сне, как он спасает ее: то выносит ее из пылающего дома, то из бурливой руки, а однажды даже защищал от Хмыря, вернувшегося недавно из какой-то колонии. Но это во сне. А наяву Валька всегда вставал или садился с той стороны около матери, где были чужие мужчины, да и дома помогал во всем. А однажды вечером, когда мать сидела на диване, он, котенком свернувшись около, положил голову ей на колени, полежал и вдруг брякнул: . - Ма, а я никогда не женюсь. Ведь нам хорошо с тобой, ма? И нам больше никого не надо?
   Рука матери, до этого ласково перебивавшая его волосы, дрогнула. Она засмеялась, а потом ответила почему-то хрипловатым голосом:
- Конечно, хорошо. Валя. Что ты это вдруг? Включай-ка свет, ужинать пора, - и, резко поднявшись, направилась на кухню.
   Зимой они каждый вечер отправлялись на каток, а в выходные дни на лыжах в ближний лес, проводили там целый день, обязательно с костром, с катанием, с кучей Валькиных сверстников, а к вечеру, падая от усталости, вваливались в свою квартиру.
   А летом их брала в свои объятия река, и начавшееся вскоре после ледохода купание заканчивалось близко к ледоставу.
Валька замечал: иногда вечерами мать останавливается у окна и подолгу смотрит вдаль, за окраину офицерского городка, за аэродром.
- Отца ждет, - понимал Валька. В такие вечера он был готов в лепешку расшибиться, чтобы отвлечь мать от тяжких дум, развеять ее плохое настроение, но удавалось это почему-то все реже.
   Вчера у них был замечательный вечер, и они провели его втроем: они и отец. Не включая света, уселись на диване и тесно прижались друг к другу. Мать снова рассказывала примолкнувшему птенчиком под рукой сыну, как она девчонкой, студенткой медучилища, наткнулась в лесу на разбитый вдребезги вертолет. Как помогала его отцу выбираться из глухого урмана, вытаскивая его на волокуше из двух срезанных перочинным ножом березок. Как он, приходя в сознание, просил:
-  Уходи, сестренка, погибнешь со мной в этой глухомани.
А когда боль в сломанных ногах становилась невыносимой, скрипел зубами, косо улыбался и шутил:
-  Знал бы, что тебя такую встречу, давно бы в самую высокую сосну врезался. Только к опушке поближе.
Отец улыбался из черной рамки, словно одобрял за что-то, словно задавал свой вечный вопрос после полета:
-  Ну, как вы тут без меня?
Валька слушал, а память подставляла все новые сцены. За два года из неё ничего не успело стереться. Даже реглан и фуражка отца висели на прежнем месте.
И вот сейчас мать возвращалась не одна. Мальчишки, увидев, замолчали, и только Костя-заноза зло процедил:
Вот и отплавались. Это к тебе, Валька, новый папочка шагает.
Валька вскочил. Лязгнули Костькины зубы. Тот дико взвыл и рухнул на землю, а Валька затравленно озирался: кто же еще такое скажет. Никто не поднимался, все опустили головы и молчали. Не гнев, нет, дикая ярость бросила Вальку вперед, в кусты, по аллее.
Теплый вечер падал на землю. Впрочем, это был еще не вечер, солнце грело так сильно, что от него хотелось лезть в воду. Прокаленный воздух обволакивал тело. Это было время, когда весь «бассейн» заполнялся шумом и гамом, а сейчас тут было тихо. Волны легонько плескались о берег, лаская и оглаживая его. Изредка проносились громадные чайки, рассекая воздух крылами.
   Валька сидел, опершись локтями на колени и обхватив голову руками, а в голове звучали Костькины слова: «Это к тебе новый папочка шагает». Новый папа! При мысли об этом Валька леденел, сжимался еще сильнее, и слезы, крупные, тяжелые снова и снова катились по его щекам. Он не рыдал, не всхлипывал, не бился в истерике, а плакал молча, по-мужски. То, что произошло, оглушило, раздавило его, перевернуло все его существо. Это же жестоко! Как это жестоко! Разве так может быть? Он снова стискивал зубы, чтобы не разрыдаться, сжимал ладонями лицо, тер его и судорожно, глубокими и резкими вдохами хватал воздух. Как же теперь быть? Как быть? Что же теперь делать?
И вдруг новая мысль мелькнула в его голове, и на нее, точно на электрическую искру, отозвалось все тело. А вдруг это был просто знакомый? Вдруг просто попутчик? Ведь мама ни разу не говорила, что они могут быть не вдвоем. Попутчик! Конечно! Шли с работы вместе - вот и все. Валька схватился за этот спасательный круг. Он хотел, он страшно хотел, чтобы эта мысль оказалась действительностью. Его мама не могла поступить иначе, она, которой он верил всегда, не могла променять Вальку на кого-то другого. Она нужна ему, только ему, и делить ее он ни с кем не будет.
Валька вскочил. От прежней тяжести не осталось и следа. Домой, скорее домой! Купальня, берег - все позади! Несколько кварталов промелькнули незамеченными, но чем ближе к дому, тем бег становился замедленнее. Валька перешел на шаг. И опять больная мысль кошкой царапалась в душе: «Ну, а если не попутчик? Как же тогда?» Он даже остановился в нерешительности. Что тогда и как - Валька не знал. Из-за домов доносились громкие ребячьи крики, стук мяча: на волейбольной площадке шла очередная игра. Но показываться там, видеть взгляды товарищей, то сочувствующие, то насмешливые - этого Валька сейчас не хотел. Из-за пустых кустов аллеи смотрел он на окна своей квартиры, пытаясь угадать, что там, за ними.
Надо было идти домой.
Мать открыла быстро, как будто за дверью ожидала его звонок.
- Валя! - обняла она сына. - Вот и хорошо! А у нас гость. Проходи, знакомься. Сережа, это мой сын.
Ее голос звучал бодро, пожалуй, даже излишне громко, а у Вальки внутри снова все оборвалось, снова резанула мысль: «Вот и все. Не попутчик».
Навстречу поднялся тот самый мужчина, вышел из-за стола и, протянув руку, приветливо заговорил:
-  Рад познакомиться с твоим мужчиной. Сергей, - назвал он себя.
Валька ничего не ответил, только подал свою руку, не пожал ту, чужую, и, повернувшись к матери, негромко - голос рвался -сказал:
-  Я заниматься, ма.
   Сквозь неплотно прикрытую дверь из гостиной доносились голоса: то негромко что-то говорил Сергей, то еще тише -мать. Изредка они приглушенно смеялись. А Валька сидел за столом, за раскрытой географией, читал, не видя и не понимая слов, а в голове звучало одно: «Не попутчик... Не попутчик...» Он встал, машинально прошелся по комнате, потом опустился в кресло и откинулся. Лучше бы этого было не делать! Зеркало отразило, как там, в гостиной, Сергей взял руку мамы в свои, погладил ее ладонями, а потом, низко наклонившись, поцеловал. Мама положила ему на голову свою руку и гладила, перебирала его волосы, как, бывало, перебирала Валькины.
Что же это? А как же я? - Мальчишка заметался в мыслях. - А куда же сейчас я?
   Решение пришло внезапно. К Хмырю! Хмыря найти. Он его отучит сюда ходить! Надо что-то дать Хмырю. Надо его задобрить, упросить.
Валька бросился к столу, открыл ящик. Взгляд упал на часы, подарок отца.
-  Научишься время беречь - наденешь, но не раньше, чем в десятом классе, - поставил тот условие, оставляя сыну свои часы перед последним полетом. Это была такая дорогая память, что расстаться с ней было невозможно. Но было надо.
   Валька постоял еще немного, потом громко захлопнул ящик и шагнул из комнаты.
-  Я к ребятам, - не глядя ни на кого, сообщил он, предваряя все вопросы, и через коридор, быстрее - за дверь.
Хмырь слушал с нескрываемым интересом.
-  Скурвилась, значит, мамаша? - цедил он сквозь сигаретный дым. - Все они бабы такие: кто погладит, к тому и льнут.
От его слов, от дыма, запаха краснухи на Вальку несло чем-то отвратительно грязным. И сам Хмырь, огромный, обросший, налитый страшной силой, производил впечатление какого-то грязного существа. Но как раз в этой силе и нуждался Валька.
-  Отучи, - заглядывая Хмырю в глаза, просил он. - Отучи, чтоб он больше сюда никогда не заглядывал. Всыпь ему.
- Хе, отучи. Это несложно.
Хмырь глубоко затянулся, выпустил дым прямо Вальке в лицо и зло спросил:
- А ты знаешь, сколько мне за это отколют, если он узнает меня? А потом, за какие такие мне эта работа?
Валька поспешно сунул руку в карман. У Хмыря блеснули глаза, он схватил часы за широкий браслет.
- Ишь ты, золотые! Где взял?
- Отцовские, - глухо проговорил Валька. Потом поправился. От отца остались.
Хмырь ловко застегнул браслет и принялся накручивать головку, потом приложил часы к уху, блаженно зажмурился.
- Фирменные?
- Швейцария, - еще глуше ответил Валька, Было противно сидеть дальше с Хмырем, противно видеть часы отца на его руке, грязной, с давно не стрижеными ногтями.
- Это дело! - довольно улыбался тот. Вот теперь и разговаривать можно всерьез.
   Поджидали Сергея вдвоем. Вернее, ждал один он, Валька, затаившись в кустах. Он безотрывно глядел на раскрытую дверь подъезда и напрягался каждый раз, когда в ней появлялась чья-то фигура. Он не мог понять, что с ним творилось. Он уже жалел, что связался с Хмырем, не представлял, как тот отучит Сергея ходить сюда, но догадывался о драке. Это было ему противно. Но он не хотел терять мать, и это удерживало его на месте.
   Хмырь тихонько похрапывал на беседке за спиной. Валька видел, как открывалось окно в их квартире и мать, высунувшись до пояса, посмотрела во все стороны, видимо, выглядывая его. Вальке даже показалось, что он услышал ее голос.
   Смеркалось. В подъезде снова показалась фигура. Теперь уже трудно было различить, кто это, да Валька и не старался этого делать. Им овладело какое-то оцепенение, тупое равнодушие ко всему. Он готов был идти домой, идти так же равнодушно, безразлично, и сам не знал, почему он все еще сидит в этих кустах, опираясь спиной о беседку, на которой храпел Хмырь. Ноги затекли, но он не чувствовал боли, не вставал.
   Сергея он увидел неожиданно. Тот шел уже шагах в двадцати, направляясь прямо сюда, на проход в кустах и на аллею. Валька вскочил, больно ударился о беседку, попятился, еще раз наткнулся на нее. Вскочил, проснувшись, и Хмырь. Быстро, по-звериному оглядевшись, хрипло спросил:
- Этот?
Валька не отвечал. Что-то перехватило горло, почему-то стало страшно, он только кивнул головой. Он понимал, что сейчас должно произойти нечто ужасное, но не мог говорить, не мог сдвинуться с места.
-  Не боись, отработаю честно, - негромко, но жестко проговорил Хмырь и резко шагнул навстречу подходившему Сергею.
- Не надо! Ничего не надо! - хотел крикнуть Валька, но не смог и упал за беседкой, захватив голову руками.
   Все произошло в секунды. Он слышал хриплый голос Хмыря, потом удар, еще и еще. Что-то грузно пало на землю. Потом раздался удаляющийся топот. И тишина.
   Томительно шли минуты. Валька не решался вставать, и страх, и стыд удерживали его на месте. Наконец, поднялся на колени, осторожно, прячась, выглянул из-за беседки и сразу же захватил рот рукой, чтобы не закричать.
   На аллее лицом вниз лежал Сергей.
-  Убит!
Валька бросился к нему и сразу же остановился.
- А ведь это я! Это я виноват! Захотелось повернуться, убежать, исчезнуть, чтобы не видеть это неподвижно лежащее тело.
В это время Сергей застонал, его руки задвигались, ища опору. Он уперся ладонями в землю и сделал попытку привстать, но руки подломились, и он снова уткнулся окровавленным лицом вниз.
Какая-то сила толкнула Вальку вперед. Он припал к Сергею и затормошил его за плечо.
   Дядя, вставайте! Вам больно, да? Не умирайте, дядя! - Валька плакал, плакал от его боли, от своего бессилия, от жалости к Сергею. Он подсовывал под его плечи руки и пытался тянуть, но сил не хватало.
- Дядя, не умирайте! - твердил он как молитву. Сергей сделал глубокий вдох, потом второй.
   Сознание возвращалось к нему, он медленно открыл глаза. Блуждающий взгляд его остановился на Вальке.
- Валя, - прошептал он разбитыми губами. - Это хорошо. Помоги мне.
Он протянул к Вальке все еще слабую руку, и тот, присев, с готовностью подставил под нее свое плечо, маленькое плечо мужчины.