Учителя мои, учителя…
   «О матерях можно рассказывать бесконечно», - так начинает  А. М. Горький один из своих рассказов.  Если бы он учился хоть сколько-нибудь, то написал бы, что об учителях можно рассказывать не менее бесконечно, но его единственным учителем был дед, научивший его читать по «Псалтыри».
   Думаю, мне просто очень повезло, что в жизни своей встретил так много их, этих женщин. С одними я учился, другие учили меня, с третьими я работал. Всех их объединяло одно: они были Учителями в самом высоком значении этого слова.

   Всего двадцать было Антонине Александровне Дубровской, когда я семилетним пришёл к ней в первый класс. Как мы её любили! Ведь она была самая-самая первая и конечно, самая-самая красивая и лучшая. Через год по каким то обстоятельствам она уехала, и встретиться нам удалось только через 10 лет, когда я впервые вышел на работу в школу, а она была уже инспектором в РОНО. Кто любит инспекторов? А вот её учителя любили, более того, ждали и за глаза звали просто Тоней: «Вот Тоня приедет, и подскажет, и поможет».
   За десяток лет стажа приобрести такой авторитет у равных себе и старших себя дано не каждому, только истинному учителю, от Бога.
   Судьба уготовила ей тяжёлый конец - многолетнее сумасшествие с редкими, далеко не полными прояснениями ума.
   Своими руками опускал я её в могилу и в надгробном слове постарался рассказать верхнёвцам, какой она была, ведь большинство знали её только как Тоню сумасшедшую. А это был Человек высокого долга и высоких идеалов.

   Анастасия Ивановна Подгорбунских. Мне посчастливилось учиться у неё, а потом двенадцать лет работать вместе. Если бы сценарист и режиссёр «Сельской учительницы» знали её, то образ Варвары Васильевны из этого фильма взял бы многие её черты. Выпускница нашего педучилища второго или третьего выпуска, она всю жизнь отдала одной школе - Жуковской, и во время своей работы я слышал о ней такой отзыв: «Она учила всех, кто сейчас в деревне живёт». Видимо, это верно: учить ведь можно не только в школе и не только по учебнику.
   Работая уже директором в другой школе, я 1 сентября приехал в родную учительскую, где были только учителя начальных классов.
   - Дорогая Анастасия Ивановна! Двадцать пять лет назад я пришёл к Вам десятилетним несмышлёнышем. И в том, что стал учителем, - Ваша заслуга. Вспомните, как Вы…
   Ещё что-то говорил, благодарил её, а она, уткнув лицо своё в ворох цветов, плакала. Плакали все: и Мария Фёдоровна, и Валентина Степановна, и Надежда Андриановна - четыре кита, на которых держался весь фундамент Жуковской школы. Думаю не мой приезд и не мои слова вызвали эти слёзы. А вспомнились им десятки, сотни Колек, Мишек, Ванек, что прошли через их руки, вспомнилось, что и жизнь уже прожита, что скоро придётся оставить эту работу, которая, без сомнения, и являлась их жизнью, и без неё, работы этой, и жизни-то не будет.
  И её хоронил и опускал в могилу, а вот последнее слово сказать не мог - сдавило всё внутри, чувствовал - не переломить на сей раз себя. Заговори - и зарыдаешь, и все кругом воем завоют.

   Клавдия Петровна Талызина. Она прибыла к нам в школу где-то в 1942 году, видимо, после ухода на фронт мужа Сергея Яковлевича. Уже через неделю, покорённые её интеллигентностью, её знаниями, её обращением с нами, чутким, внимательным, мы сидели на её уроках, затаив дыхание, и не только слухом, но, кажется, даже кожей впитывали каждое слово её. А она рассказывала то об одном, то о другом писателе, поэте, рассказывала так, как будто была лично с ними знакома, читала наизусть сотни строк, и строки эти ложились в наши души, как добрые семена весной в хорошо приготовленную почву.
   Помню, управившись с домашними делами, собираюсь снова в поле собирать прошлогодние колоски. Сейчас конец мая, идут экзамены, даются дни на подготовку, но «кому на ум пойдёт на желудок петь голодный». Сначала - колоски, хотя бы стакан-два зерна собрать, а готовиться можно и вечером. И вдруг вспомнилось: так сегодня же экзамен! Письменный экзамен, по русскому языку! Диктант! Какие колоски? На старых ходиках половина десятого, а экзамен с девяти. Километр до школы я преодолел, безусловно, с новым олимпийским рекордом. Школа. Дверь в класс. За дверью голос Клавдии Петровны, повторяющей предложение. Стучу.
   - Можно?
Удивлённо вскинула брови. Ей бы сейчас на меня метнуть громы да молнии! Ей бы сейчас тихонько сказать два-три слова, но таких, чтоб я забыл, как дверь в класс открывается! А она спокойно так, как сыночку родненькому:
   - Коля, мы очень скоро заканчиваем. Ты посиди там в другом классе, подожди. Вот ребята выйдут, и мы с тобой этот диктант напишем.
   Отлегло. И дождался. И написал. И оценку за этот диктант тут же получил, прежнюю, привычную, полную. И только потом услышал:
   Почему опоздал-то? Проспал, что-ли?
Опустил голову, прошептал чуть слышно:
   - Есть охота. За колосками собрался. Про экзамен забыл.
   Улыбнулась да ласково так:
   - Ну, и ладно. Сейчас и экзамен сдан, и за колосками ещё успеешь.
   Школа плакала, когда она уезжала от нас обратно в Куртамыш: вернулся с фронта Сергей Яковлевич.
  
   Учителя педучилища!  Я поставил бы тут десять восклицательных. Открыв тяжёлую дверь и едва войдя в старое, дореволюционной постройки здание, мы чувствовали огромное тепло, оно охватывало нас словно сами стены излучали его. И только позже, освоившись, мы находили его источник - это были души учителей, работавших там. Тепло волнами лилось из их глаз, от их слов, оно обволакивало нас, пришедших из голодных, разутых и раздетых годами войны деревень, но никто не видел здесь заплат на нашей одежде, разбитой вдребезги обуви. Нас встречали как родных детей после долгой-долгой разлуки, и мы через день-два отвечали им тем же. Ведь и до этого мы любили наших первых, но там ещё сказывались детские впечатления, а в училище мы были уже не детьми и выходили из него в 18-20 лет, некоторые значительно старше, а любили наших учителей по-детски чисто, всем сердцем.
   Анастасия Яковлевна Чудинова, Вера Фёдоровна Павлова, Павла Степановна Конюшихина, Ольга Алексеевна Воскобойникова, Галина Петровна Дмитриева, Клавдия Николаевна Кузнецова - имена сохранившиеся на всю жизнь в памяти их учеников.

   Романтически настроенная, помешанная на теории воспитания по  Макаренко, Клавдия Николаевна, учитель педагогики и завпрактикой, на одном из уроков говорила:
   - Поперёк всей Англии начертана циничная надпись: «Чёрт с тобой, лишь бы мне хорошо». А в нашей стране, где человек человеку друг, товарищ и брат…».
   Интересно, какую надпись поперёк нашей страны увидела бы она сейчас?
  
   Ольга Алексеевна, наша классная мама. Как-то уже на третьем курсе заметил, что она целый урок посматривает на меня. А после звонка:
   - Коля, задержись.
Когда все вышли, подошла и негромко спросила:
   - У тебя что-то случилось?
   - Ничего, - юношеский гонор не позволял другого ответа.
Посмотрела и снова негромко:
   - Ты когда последний раз ел?
Да, да, вот так сразу и спросила. Так по-снайперски стрелять - надо видеть много голодных глаз и уметь выделить среди них самые голодные. Пришлось сознаться, что это было трое суток назад. Причина простая - закончились деньги, а до стипендии-кормилицы ещё два дня. Открыла сумочку, достала пять рублей.
   - Возьми, купи хлеба. (Это почти два килограмма!) Извини, больше не могу.
   Прости меня, Ольга Алексеевна! Так и не отдал я Вам ту пятёрку, и по сю пору стыдно мне за это.

   Галина Петровна! Ни мужа (будущие мужья их остались на полях Отечественной), ни детей. Училище было её домом, мы, студенты - её детьми. Урок чистописания. «Начинаем с волосной линии, ведём вниз с нажимом, овал и вверх опять волосная», - говорит она, рисуя мелом на разлинованной в косую клетку доске очередную букву. Мы в своих тетрадях пытаемся изобразить подобные, а она, проходя по рядам, проверяет не только написанное, но даже и то, какие у нас чернила, перо, и как мы держим ручку. Скольким она исправила коряжистый почерк на терпимо сносный! А на уроках русского языка её наставление было очень простым: «Учитель обязан быть грамотным, писать без ошибок, даже если это учитель физкультуры или пения». Моя речь, речь ученика, пришедшего из старообрядческой деревни, её, наверное, поражала. Я говорил: «тутока» (тут), тамока (там), «пошто» (почему), «вчерась» (вчера), «лонись» (в прошлом году), «тожно» (потом), - но она ни разу не высмеяла меня, постоянно поправляла и только иногда в шутку говорила: «Коля, рукавички тутока, а опояски нетука». Оба смеялись. Под её вниманием да Клавдии Петровны Талызиной стал я потом учителем русского языка.
   Как обрадовалась она, когда я, Саша Адриевских и она вышли вместе на госэкзамены за литфак в Шадринске. Все мы учились заочно.
   - Ничего не боюсь, всё сдам - готовилась, - говорила она. - Но литературу! Ой, страх мой! Уж вы, ребята, меня поддержите.
   И вот госы. История партии - «5» у всех, русский язык - «5» у всех. Литература! Она шла на этот экзамен в каком-то потустороннем сознании. Наши успокоения до неё просто не доходили. Вытащила билет, смотрела, смотрела на него, положила обратно и … отказалась отвечать.
   Как она плакала! Это была истерика.
   - К чёрту! Брошу всё! Сегодня же уеду и всю жизнь сюда не покажусь!
   - Галина Петровна, ещё педагогика. Вы же её сдадите, а литературу пересдадите на будущий год. Сданные на 4 и 5 пересдавать не надо. На один предмет год подготовки. Да вы же наша учительница!
   Убедили. Осталась. Педагогику сдала на 4, хотя знала, безусловно, на 5: сказался срыв на литературе. Потом и плакала, и смеялась, и обнимала нас.

   Вера Фёдоровна Павлова, учитель землеведения. Это география в небольшой смеси с ботаникой. Какая глубина и оббьем знаний! Как будто она побывала во всех местах, о которых рассказывала. Вот у кого можно было поучиться роли наглядности в обучении! Уж если она повесила картину, например «Самуил в пустыни», так она из неё повысосет всё, что нашим глазам на первый взгляд совсем недоступно было. Слушая её и глядя на картину, мы чувствовали себя теми путниками, которых заносила песчаная буря. Вместе с ней мы карабкались на Гималаи, дрейфовали по Северному Ледовитому, пробирались без дорог по джунглям Африки.
   Её отличительная особенность - одежда. Все четыре года мы видели на ней один и тот же чёрный костюм, изо дня в день отутюженный, без единой морщинки и без единой пылинки на нём все четыре года. А носила она его так, словно на ней было парадное платье французской королевы. Блузки под пиджачком, вышитые красивым узором, меняла каждый день и выглядела всегда удивительно нарядно. Где-то уже на 4 курсе девчонки неведомо как разузнали, что блузки эти - всего лишь небольшой треугольничек-манишка с воротничком, на руках манжеты, а всё остальное, скрытое пиджаком, - грубая ткань. Что ж, просвещение, видимо, во все века было нищим! Вот эта чистоплотность, умение одеться, выглядеть учителем (это ведь тоже учит) - привлекала.
   После, на непрерывной практике в классе Фаины Ивановны Зиновьевой, пришёл ко мне на урок директор педучилища Павел Иванович Шушарин. Привыкший видеть меня в училище в заплатанных брюках, в обутках, он удивился. На мне взятый у друга, выглаженный со стрелочками костюм, свежевыстиранная и тоже отглаженная белая рубашка и, … сверх всех ожиданий, … папкин галстук, единственное, что осталось от него.
   - Вот это дело! Сегодня я вижу учителя! - его оценка моей внешности.
   Главным нашим богатством в то время были не обувь, ни одежда, а знания, был какой-то огромный интерес к ним, жажда их. Вероятно, сказывался духовный голод военных лет. Ведь в своих сельских школах мы не имели такого объёма информации, да и возраст там был ещё не тот. И мы спешили учиться и у учителей наших, и друг у друга, и в читальных залах, и на училищных вечерах.
   … В училище опять вечер, может быть, обычный, ежесуботний, или посвященный какой-нибудь дате. Ведущая - Сашенька Андриевская - «левитановским» голосом объявляет:
   - Дуэт Лизы и Полины из оперы Чайковского «Пиковая дама».  Исполняют Анастасия Яковлевна Чудинова и Галина Петровна Дмитриева.
   У Анастасии Яковлевны                             , у Галины Петровны - глубокое контральто. Она начинает:
   - Вот смерклось…
     Облака померкнули вдали…
Вступает Анастасия Яковлевна:
   - Последний луч на башнях умирает…
     Последняя заря…
Голоса сливаются, звучат настолько проникновенно, что кажется, одень сейчас эту пару в должное платье - и перед вами артисты из какого-нибудь «La Skala». А за роялем властвует Людмила Ивановна Бубнова. Старенький «Беккер», ещё дореволюционного издания, попавший сюда, по всей вероятности, из какого-то купеческого дома, дребезжит - кто бы его настроил в те годы? - но она не замечает этого. Сегодня её звёздный час, она играет самого Чайковского! Это не «Со вьюнком я хожу, с зелёным гуляю», что пели мы на уроках под её дирижёрскую руку. Это опера!
   Последняя нота, последний аккорд, голоса певиц угасают, как та заря, и шквал аплодисментов колеблет стены нашего маленького зала, где впритирку размещалось двести человек.
   Эти вечера были духовной пищей в то голодное время, помогали забывать о физической, на них они, учителя наши, продолжали учить нас: «Вот таким должен быть учитель, так должен он нести свет людям, ибо искусство - это и свет, и знания, и любовь людей друг к другу. После уроков все расходились домой, но часов в 5-6 вечера училище снова полно. И учителя, и мы - все здесь. В одном классе младший Зотов, преподаватель-баянист, мучается с солистами, на сцене старший Зотов, тоже баянист, занимается с хором. Павла Степановна Конюшихина репетирует с любителями драмы очередную пьесу. Александр Андреевич Потапов в крохотном спортзале ведёт сразу несколько спортивных секций. И так все, и так со всеми. Почему же они, забывая свою семью, возились с нами целыми днями, вечерами до 10-11 часов? Почему? Да они хорошо знали, что все мы, собранные сюда из деревень - из Куртамыша было не так уж много - после окончания разъедемся снова в те же деревни, где ещё нет радио, нет электричества, где на всю деревню в избу-читальню ходит единственная газета. Тогда выдавалось направление на работу с указанием района и населённого пункта, с гарантией места работы, жилья и заработной платы. Каждый по этому направлению обязан был проработать по указанному адресу три года и только после этого, если захочет, мог сменить место и вид работы.
   Так вот там, в этих деревнях, мы, по мнению наших воспитателей, должны были стать огоньками, маячками, к которым, прежде всего, потянется молодёжь. Для этого и давалась в училище вот такая подготовка будущим светлячкам, и сил на неё наши учителя не жалели. Отсюда, из училища, должны были выйти организаторы, носители культуры, патриоты своей страны.
   Не знаю, почему и в довоенное время, и после в Куртамыше нередко на сцене ставили пьесы Н.Островского, может быть, потому, что в недалёком прошлом он был купеческим селом. Не минуло это и педучилища. И вот на сцене «Гроза». В роли Катерины сама Павла Степановна. Невысокого роста, в возрасте где-то уже под сорок, она под руками нашего художника Михаила Васильевича Майорова превратилась в молодую красивую женщину. Стараясь скрыть свою хромоту, она мало двигалась по сцене, да это было и не нужно. Но как она играла эту роль! Голосом, полным глубочайшей боли, рассказывала она о своей жизни в доме Кабановых, со слезами просит мужа взять её с собой, и мы видим эти слёзы. Тишина такая, что зажужжи сейчас муха - звук этот будет слышен на весь зал. Заключительная сцена - её прощание с Борисом, с этим миром…
   … Занавес закрывается. В зале - сплошные всхлипывания, шуршание платочков и … тишина. А потом опять шквал, ураган аплодисментов, и когда занавес открыли и артисты вышли, чтоб раскланяться, зал встретил их стоя и рукоплескал, как в былые времена на съездах партии делегаты встречали генсека. И большая доля этого приветствия относилась к ней, нашей Катерине - Павле Степановне.

   Милые мои учителя! Сегодня ни одного из Вас, работавших в училище в то время,  нет в живых, и только памятью своей, словами этими о Вас я и мои друзья-товарищи тех лет можем выразить свою любовь и благодарность за всё, что Вы для нас сделали.
   Нечасто, но бываю я в училище, знаком с некоторыми из учителей, слышу о них добрые слова, читаю в «Ниве» статьи их учеников и … радуюсь.  Радуюсь всей душой, что на смену тому, старому поколению, что ушло от нас 60-65 лет назад, пришло другое, ещё более знающее, более умеющее. Значит, зажглись в училище новые звёзды, горят новые солнца, не менее любимые своими учениками, которые через годы будут так же вспоминать их, как мы наших, ибо они не просто учителя, а Учителя учителей.