Два мастера
  Мой поезд отходил в четвёртом часу утра. Прибыть на вокзал к этому времени было невозможно, ни такси, ни автобусов, и я явился с последним около двенадцати часов ночи. Предстояло трёхчасовое ожидание в душном зале, заполненном до отказа такими-же как я бедолагами. Ох, уж эти наши ночные вокзалы! Не работал буфет, где можно было бы напиться или поесть. На ларёчке с книжной продукцией висел амбарный замок в полпуда весом. Где-то, наверное, существовала комната матери и ребёнка, должно быть также закрытая, и мамаши с грудными детьми ютились здесь же, в этом зале, на жёстких деревянных скамейках.  Беспрерывно и громко хлопала дверь, пропуская входящих и выходящих. Налево, в углу, группа молодых акселератов, пуская по кругу, заканчивала очередную посудину, и разговор, слышавшийся оттуда не подлежал ни какой цензуре. В нескольких местах плакали дети, а в воздухе стоял гул голосов от говорящих, словно разговаривали все и враз.
   Вот тут на вокзале я и встретил его. Место мне нашлось недалеко от двери, и, утомлённый дневными хлопотами, я обрадовался ему по-детски, уселся и вскоре задремал под гул зала. Очнулся от звука гитары. Эта была не современная помесь гитары с балалайкой. Ведь и играют то в неё сейчас, ударяя сразу по всем струнам всеми пальцами, по-балалаечному. И струн то на ней оставили только шесть. Знают на ней, обычно, всего то четыре аккорда, а поют под них любую песню. Нет, это звучала настоящая, семиструнная, и то что я услышал тогда, поражало. Играл не просто мастер, а Большой Мастер. Русские народные песни сменяли одна другую, между ними звучала какая-то иная, незнакомая мне музыка. Временами, я думаю, он импровизировал. Гитара в его руках пела, рыдала, смеялась. Вот звучит диалог матери с дочерью:»Маменька родная, сердце разбитое, милый не хочет любить…» Вот умирающий ямщик передаёт через товарища последний поклон батюшке и матушке. А вот что-то заискрилось, заблестело, закружилось в стремительном хороводе. Через много лет я вновь услышал эту же музыку по радио и узнал что это были «Венгерские мелодии» Брамса.
   Зал ожидания замолчал, прекратились хождения, разговоры. Нет, не встречали каждую мелодию аплодисментами, не кричали «Бис!» по окончании - люди слушали. Замолчала даже гоп-компания в углу. А мелодии звучали без перерыва, одна сменяла другую, и для «Биса!» не оставалось промежутка.
   И вот грянула русская плясовая. Пальцы Мастера заметались по грифу, едва касаясь струн, лицо, до этого какое-то почти бесстрастное, как будь-то он играл и сам не слышал своей музыки, ожило, расцвело.  Он глянул на всех, широко улыбнулся, как словно приглашал:»А ну, кто?» И ведь не выдержала одна молодка. Высокая, статная, голубоглазая, с красивым нашей русской красотой лицом прямо-таки выпрыгнула на свободное место. Сразу же образовался круг. Пошла-а, пошла-а, одной рукой подбоченясь, в другой забился, заметался невесть откуда взявшийся платочек. Остановилась против Мастера.
  Хорошо игрок играет,
   Но не так, как боля мой:
   Мой то боля заиграет -
   Сердце колет, как иглой.
Глянула на него, глаза в глаза, открыто, как будьто спрашивая: «Ну как?» И он улыбнулся в ответ и тоже глазами восхищенно ответил: «Хороша!» - даже темп сбавил и силу звучания, чтоб не заглушили они этот молчаливый разговор. А она снова, как пава, прошлась по кругу разок - другой, опять остановилась напротив, притопнула и выдала:
   Это кто же так играет?
   Это кто такой игрок?
   Оторвал бы его рученьки
   И бросил под порог.

   Эх, как взвился Мастер! Его пальцы уже не летали по грифу, они мелькали, перемещаясь по всей его длине, колено сменялось коленом, кажется, струны накалились и он едва прикасается к ним, обжигаясь.
   Но и плясунья была под стать! Костром под сильным ветром,  пламенем буйным металось, летало по кругу красное платье, горстью несжатой билась за спиной ниже пояса пшеничная коса толщиной в руку. И она не повторяла колен, они тоже менялись, а потом пошла вдруг такой дробью, что и пулемётная показалась бы детской забавой. И видно было, что в этом неожиданном состязании сошлись два Мастера и никто не хотел уступить.
    Я поила, я кормила
    Белого телёночка.
    Вот бы мне, молоденькой,
    Такого вот милёночка!

   Повернулась к нему, да с приступью - на него, на его улыбку широкую - для неё, на лицо его радостное - для неё. И было понятно, что в это время они забыли и о вокзале, и о зале, и о всех присутствующих. Они были только вдвоём и минуты эти жили друг другом.
   Всё закончилось неожиданно. В дверь вошёл высокий, в плаще, без головного убора и, подходя к Мастеру, скрестил руки перед грудью - сигнал «Всё. Приехали.» Тот накрыл струны ладонью, вздохнул, встал, подал гитару вошедшему. Плясунья стояла посреди круга, застигнутая врасплох, так и не поняв, кому и зачем надо было останавливать этот весёлый разговор.
   Он подошёл к ней вплотную, глаза в глаза, и негромко, но слышно было в затихшем зале, произнёс:
- Спасибо, милая! Жаль, не дали нам с тобой доплясать.
Он сказал это и со страстью и с какой-то невысказанной грустью, а потом протянул руки, обнял плясунью и поцеловал.
   - Ну , всё. Идём - пришедший направился к двери. Мастер заложил руки за спину и шагнул следом, тоже высокий, стройный, с копной смолевых курчавых волос. За ним отделился от стены и пошёл ещё один, в таком же плаще и тоже без головного убора, бывший здесь оказывается, всё время.
   В дверях Мастер повернул голову, взглянул ещё раз на плясунью и спросил:
   - Как тебя зовут?
   - Даша - Она , прижав руки к груди, вся подалась к нему.
   - А где тебя…
Толчок сзади не дал договорить. Дверь закрылась. Зал молчал, только посреди круга громко, навзрыд заплакала голубоглазая.