О времени и о себе
   «Не виноватая-я-я я! Он сам пришёл!» Дорогой мой читатель, думаю, ты хорошо помнишь этот вопль из «Бриллиантовой руки», созданной ещё в том веке, но с прежним интересом смотрим мы её и в этом, двадцать первом.
   Так вот мне в пору кричать нечто подобное:» Не виноватый я! Меня заставили!» И верно - не виноватый. Это Михаил Юрьевич потребовал: «Даёшь автобиографию! ( Прости, дружок, выдал я тебя.) Рассказы твои я в интернАт (тьфу ты! - в интернЕт) помещаю, а кто ты такой - читатель знать должен. Предоставь!»
   Трудная, скажу я вам, это штука - писать свою биографию. Страшно! А вдруг где-то в чём-то я похвалю себя или, краше того, перехвалю. Что тогда ты скажешь, читатель мой? Что подумаешь обо мне? Помыслить страшно! «Расхвастался! Разнюнился!»
   Дорогой мой человек! «Перед лицом своих товарищей торжественно обещаю…» писать правду и только правду, и ничего больше, кроме правды. Честное пионерское! Ведь биография моя - это, пожалуй, биография почти каждого человека моего поколения. Пришлось немало подумать, прежде чем взяться за карандаш. О чём писать? Как писать? Коротко? Тогда это будет анкета: «Не служил… Не участвовал… Не привлекался… Не имею…» Подробно? Тогда «Война и мир» по обьёму своему окажется на втором месте. Итак, как?
   Довай договоримся, я напишу, как смогу, и что смогу, а ты прочтёшь и … дальше дело твоё.
   Начну. Господи, благослови!

   Есть в Куртамышском районе, что в Курганской области, деревня Жуково, получившая своё название от фамилии первого поселенца, срубившего тут крепкую избу из обхватных сосен. Стоит она на берегу небольшой речушки, окружена с трёх сторон сосновым бором, с четвёртой берёзовыми лесами, колками. Спокойненько стоит, давненько - лет триста, а то и с хвостиком. Основали её ревнители старой веры, дониконианцы, старолюбцы, староверы, старообрядцы, кержаки, двоедане. Боже милостивый! Сколько названий надавали им в те давние времена, когда спасаясь от переписей, от царского гнева и от церковной реформы, бежали они в Беломорье, на Печору, на Вычегду, потом на Волгу да Каму, в глухие леса. А когда их достали и там, бросились и на Урал, и за Урал, и дальше в Сибирь на Енисей да на Алтай, вплоть до Дальнего Востока. (Подробнее о Жуково писал я в своих размышлениях «Из истории деревни Жуково.»)
   Вот в этой деревне, ставшей к тому времени самой крепкой во всей округе, вечером, часов в семь 6 января 1932 года и появился я на свет Божий в семье отца своего Петра Ивановича Печерских и Агриппины Ефремовны (в девичестве Нетёсовой). Поженились они в 1924 году в январе. Интересное обстоятельство было в их свадьбе: отец был из семьи старообрядческой, а мама из семьи православной, но это не помешало их свадьбе. Видимо, уже начинали рушится устои «древлего благочестия». Семья была немалая: дед Иван Иванович в возрасте 49 лет, бабушка Марфа Яковлевна - 45 лет (родом из села Коровьего, тоже основанного старообрядцами), их дети - Созон 16 лет, Варвара 12 лет (дочь Евдокия уже была замужем), отец и мама. Концу этого года быть бы надо у молодых ребёнку, да что-то не получилось у них, зато родила бабушка Марфа своего последнего - Степана - на 46-м году. Весной 1925 года взяли моего отца в Красную армию, и вернулся он только в 1927 году. Через год, как и положено, родился ребёнок, моя старшая сестра Клава, а ещё через четыре и я. Не в роддомах рождались мы под наблюдением акушеров да гинекологов, а дома, на голбце (в тепле!), и принимала роды бабка-повитуха Аксёновна, через руки которой прошли все, кому к этому времени исполнилось 50 лет. Нянька моя уже подросла (Клаве 4 года доходило), так что моё появление было крайне необходимо и особого беспокойства не вызвало. Рос я в раннем детстве, видимо, ребёнком любознательным. Едва научившись ходить, познакомился с горячей клюкой, которой бабушка только что заскребла угли в печи, запнулся, попална неё бедром и пролежал месяца три. Потом попала мне в руки лучина, которую она же нащипала для растопки. И тут получилась опять похожая история: бежал, запнулся, упал, лучина воткнулась в бедро. На этот раз постель приняла меня на полгода. А тут как-то летом пошли мы с сестрой к тёте Дуне, к её детям, а было их там трое. Вся эта детбригада нашла хорошее место для игры - подсолнухи в огороде для пряток и морковные гряды для поддержания сил. Что морковь перед едой надо мыть, мы, видимо, уже слышали. Речка рядом. Моет моя нянюшка, старается, чтоб братец милый животиком не маялся. Оглянулась, чтоб подать родимому, а я уже на дне лежу спокойненько и пузыри пускаю, стало быть, опять запнулся. Схватили, вытащили и трясли вверх ногами до тех пор, пока не вылилось всё, что я успел принять там, на дне. Так что огонь и воду я прошёл ещё в раннем детстве, оставив медные трубы на более позднее время, когда встал на ноги крепко, запинаться стал реже.
   К 1936 году наша семья сократилась крепко: ушли в мир иной дедушка и бабушка, недожив и до 60 лет. Женился и уехал дядя Созон, вышла замуж тётя Варя. Отец с матерью, я и Клава да младший брат отца Степан - вот и вся наша семья. Разница между братьями - 20 лет, потому Стёпа рос у нас за старшего брата.
   Пришёл сентябрь 1936 года, и началось в нашей семье самое интересное, что было в моём раннем детстве. Степан пошёл в четвёртый класс, Клава в первый, и оба возомнили себя учителями, поставив целью научить меня читать. А мне четыре года. Что ж, Моцарт в это время уже писал первые музыкальные произведения, его учителем был отец - и только. А у меня сразу два учителя! Правда известно, что у семи нянек дитя без глаза, но будем надеяться, что … работа у учителей была без зарплаты, на общественных началах, но видимо с огоньком, потому как дело продвигалось довольно успешно. Из Клавы, правда, учитель получился слабоватый, так как изучение букваря в школе идёт по одной букве и то не каждый день, отводится на его изучение целых четыре месяца. Максима Горького (Алёшу Пешкова) дед научил читать  (псалтирь) за несколько вечеров, пока он болел, испоротый этим же дедом до беспамятства. Не помню, сколько вечеров потребовалось моему старшему преподавателю, чтоб я прошёл букварный период, но к Новому году удалось мне осилить «Родную речь» за первый, второй и третий классы. Степановы учебники за прошлые годы не были выброшены, мама прибирала их в надежде, что они пригодятся Клаве. Учебники тогда не школа предоставляла, а покупали родители. (Кажется, счастливая эпоха обеспечения учебниками уже закончилась, и учебники по-прежнему покупают родители, как 70, 80… 100 лет назад. А жаль!) К марту я читал свободно, бегло отцовские письма, прекрасно разбирая его очень-таки неплохой почерк, он учился тогда снова в Шадринске. (Вот оно -  хвастовство! Не так ли друзья мои?) Что способствовало такому успешному обучению? Или столь высокие способности моих учителей, особенно старшего? Или отцовские гены, заложенные в юное создание? Или что-то другое? Гены, безусловно, были. Отец в своё время закончил ЦПШ. Ой, не подумайте что центральную партийную школу! Их тогда, до революции, ещё и не было. Нет, это была двухклассная церковно-приходская школа первой ступени. Писал он отлично, арифметику знал прекрасно, помогал брату Степану осваивать эту науку в пятом-шестом классах, правда, алгебру и геометрию не знал. (Степан потом, ещё до моего поступления в школу, занимался арифметикой со мной, и мне пришлось решать задачи моей сестре - четверокласснице.) После армии отца взяли на работу в Жуковский сельский совет счетоводом после трёхмесячных курсов, которые он закончил отлично (документ сохранился). А в 1936 году кто-то из районного начальства положил на него глаз, и направили отца опять на курсы (на сей раз на полгода) в Шадринский финансово-экономический техникум. Это с двумя-то классами! И эти курсы он закончил прекрасно (документ сохранился). По окончании его направляют на работу уже не в сельский совет, а в райфинотдел в Куртамыш, на должность бухгалтера. Это по тем временам был довольно высокий пост, это был взлёт. Пришлось нашей семье расстаться с Жуково и переехать в Куртамыш, где на улице Свердловской, в доме номер 36 (сейчас №38) была дана ведомственная квартира.
   О, Куртамыш не Жуково! В те времена это были два противоположных полюса. Для пятилетнего деревенского мальчишки он мог дать многое из того, чего в деревне ещё долго не было. Во-первых, это кинотеатр. Если в деревне кинопередвижка приезжала раз в один-два месяца, то здесь, в «Спартаке», фильмы шли каждый день, без выходных, да не по одному сеансу. Билет стоил двадцать копеек, и отец никогда не отказывал в деньгах на кино ни мне, ни Степану.  А какие фильмы мы смотрели! Это была героика гражданской войны, это «наши» и «беляки», это настоящее воспитание настоящего патриотизма у подрастающего поколения, да и не только у него. Через четыре-пять лет это поколение Чекалиных, Матросовых, Космодемьянских, Кошевых и сотен тысяч безымянных встало на защиту Родины в Великой Отечественной. Один за другим шли «Федька», «Я вернусь», «Щорс», «Мы из Кронштадта», «На границе» и, конечно, незабвенный «Чапаев», на который мы ходили по 10-15 раз, каждый сеанс ожидая, может быть, он всё-таки выплывет.
   Рядом с тогдашним Куртамышом (границы его были куда как меньше нынешних), на территории, где сейчас расположена кадетская школа и близлежащие кварталы, находились «загумны» - огромная свалка навоза, наверное, со всего посёлка. (Куртамыш до войны ещё не был городом, он стал им только в 1956 году.) Скот тогда держали, почитай, в каждом дворе. На этих перепревших кучах росли страшенные заросли крапивы, не обычной, а особенно жгучей, которую почему-то называли дикой. И вот мы, пацаны всех возрастов, приготовив деревянные сабли, устраивали в этих джунглях настоящие чапаевские сражения. Конечно, каждый хотел быть Чапаевым, Петькой, на худой конец Анкой, но быть «беляком» - ни за что! Эта роль доставалась крапиве. Мы врубались в неё с не меньшим ожесточением, чем «наши» в ряды врагов. Она по росту своему была выше нас в три-четыре раза, срубленная валилась на нас и больно обжигала оголённые места. Это были наши раны, и мы перевязывали их не выбывая из строя. Это были чудесные битвы-игры! Здесь, в них, рождалась любовь к Родине, большой и малой, ненависть к врагам её и готовность к самопожертвованию ради неё.
   Второе - это библиотека. Много ли я мог найти в Жуково для чтения? «Родная речь» - остатки от учёбы Степана - была уже прочитана. В избе-читальне перечень книг, предназначенных только для взрослых, заканчивался на половине второго десятка. А тут библиотека! В нашей семье любили читать все. Мама, узнавшая буквы на курсах ликбеза (ликвидация безграмотности) зимой двадцать восьмого года, потом всю жизнь любила читать, как она говорила, серьёзные книги: «Тихий дон», «Поднятую целину», «Даурию», «Вечный зов» и другие. Читала до самого конца своей жизни, не пользуясь очками, и ушла от нас на 95-м году. Папка читал даже во время еды, Степан тоже. Куртамыш предоставлял для этого прекрасную возможность.
   Буквально через два-три дня после приезда папка пошёл записываться в библиотеку и взял меня с собой. Детской библиотеки тогда, оказывается, ещё не было, была одна на всех. Его записали, а мне - отказ. Оказывается записывали только тех, кто уже учился, а мне всего пять лет. Библиотекарь достала небольшую книжечку и предложила:
   - Вот почитай, а я послушаю как ты читаешь.
  Я взглянул на обложку, на рисунок на ней и, не раскрывая, начал:
Жил старик со своею старухой
У самого синего моря …

Минута … Другая … Третья … У библиотекарши платочек у глаз … Отец остановил меня: следственный экспиримент закончился. Убедили хранительницу сокровищ, и она согласилась давать мне книги, но записывать их в карточку отца. Должен же кто-то быть ответственным за материальную ценность, а с меня какой спрос, и испачкать могу, и потерять. А я сдувал с книг каждую пылинку и приходил каждый день. После одной-двух проверок действительно ли я прочитал, получил разрешение приходить без отца. Библиотека получила постоянного читателя - я получил сокровища Всего мира. Он стал огромным, куда как больше и Жуково, и Куртамыша. Книга Бориса Житкова «Что я видел» унесла меня в Москву и Ленинград, а через какую-то пару лет я уже карабкался через Анды вместе с «детьми капитана Гранта» и пробирался в джунглях с «Пятнадцатилетним капитаном». Дома за такое запойное чтение никогда не ругали, не останавливали. У отца было правило: читает, значит что-то узнаёт, поэтому пусть читает. Вот только до другого не додумались мои родные, как это чрезмерное увлечение повлияет на мои глаза, потому, видимо, и обнаружил я в третьем классе, что с третьей парты не могу прочитать написанное на доске. Оправдывалась поговорка - за всё надо платить.
   Учились в школе перед войной с восьми лет. Мне не терпелось - ждать было ещё год - поэтому семилетним, не спрашивая разрешения родителей, (и как я осмелился?!) пошёл в школу и попросил, чтоб записали в первый класс. Почему меня записали - не знаю, проводили ли какую проверку - не помню. И вот я ученик! Зато на всю жизнь запомнил свою первую чудо-учительницу Антонину Александровну Дубровскую, человека редкого обаяния и большой души. (О ней писал я в своих воспоминаниях «Учителя мои, учителя …» Через неделю после начала занятий пришла она к нам.
   - Пётр Иванович, Коля свободно читает любую книгу, пишет без ошибок, решает задачи для сестры - ему нечего делать ни в первом, ни во втором классе. Давайте посадим его в третий, а ещё лучше в четвёртый, к сестре. Пусть учатся вместе. (Вот видите, опять хвастовство! Но ведь это было, так и было.)
   Отец не согласился, опасаясь на большую нагрузку на мою детскую головушку в дальнейшем, и правильно сделал. Закончить среднюю школу в 13-14 лет, а потом куда? В институт? Это в 14 то лет?
   - Ты у меня врачом будешь, - говаривал он не раз. Ошибся, родной! Война проклятая всё перепутала. Врачом быть - надо сначала среднее образование получить. А в средней школе пайку хлеба не давали, пришлось за пайкой в педучилище идти. А после уже только внучка его да правнучка стали медиками. Попасть в медицину в военные и послевоенные годы было ой-ой как не просто. Голод держал нас поближе к дому крепче всякой привязи. Но он тогда не знал и не ведал что настанут такие чёрные дни. 38-й - 39-й годы были исключительно урожайными. Промышленность набирала темпы. Страна росла, крепла, и мечта людей о лучшей, чем у родителей жизни становилась всё более заманчивой, крылатой, явной. Вот он и размечтался получить сына-врача из сопливого деревенского мальчишки.
   За поведением моим, да и не только моим, но и Степана, и Клавы следил постоянно. Нет, никогда не ругал, такого не помню. Достаточно было его осуждающего взгляда, покачивания головы, чтобы понять, что ты делаешь неладно.
   Играли мы как-то с ребятишками на улице, а мимо проходил старик с сумой на лямке через плечо - нищий. Вот и увязались ребята за ним, и я, конечно, с ними да с дразнилкой:
   - Нищий, нищий, кусок хлеба ищет!
Высунулся отец в створку, позвал:
   - Коля, иди-ка сюда!
Зашел я в дом.
   - Иди, садись вот тут. Зачем ты того старика дразнил? Он разве тебе что-нибудь плохое сделал? Он же не виноват, что кормить его некому, а сам работать уже не может, стар. Вот он и просит помощи у людей. А ты не подумал, что вдруг да с тобой такое случится, что придётся тебе кусок хлеба просить?
   Тяжёлые это были слова, я их на всю жизнь запомнил. Родной мой! Если б сам он подумал, никогда не обронил бы их, ибо всего через четыре года они сбылись: его сын, его врачебная мечта и надежда пошёл с сумой.
   - Подайте Христа ради.
«Такова жизнь (се ля ви) говорят французы. Мы говорим проще: «Всё в руках Божиих, всё в воле Его».
   Отрывочны мои воспоминания, да и невелик срок был отведён мне, чтоб запомнить об отце многое. Девять с половиной было мне, когда ушёл он на фронт. Понимал ли он что его могут взять и взять скоро? Безусловно. Не пойму тогда, почему же он не готовился к этому за эти две недели с начала войны? (Повестка ему пришла 4 июля.) Почему оставил семью с двумя мешками овса и только? Не на что? При его желании, при его авторитете у окружающих мог перехватить, занять. У знакомых из Жуково он вообще мог купить бы в долг, ему бы доверили. Нет, только когда получил повестку ( было это, видимо, на работе), кинулся на рынок и взял эти два мешка у кого-то из знакомых. Что это, недомыслие? С его-то умом? Я обьясняю это иным. Не только он, но вся страна, весь народ, вся страна были обмануты нашей мнимой силой, мощью, что мы всегда
              Нерушимой стеной обороны стальной
              Разгромим, уничтожим врага.
Все были уверены, что враг (любой!) будет разбит ещё на самой границе, и война - ну ни коим образом! - Не коснётся наших сёл и городов. Эту уверенность поддерживала «странная» война 1940 года с Финляндией, длившаяся неполных три месяца. Во время её была взята прославленная «линия Манергейма», созданная финскими военными инженерами на границе с нами. Это был сильнейший укрепрайон с тысячами забетонированных дотов, сотнями километров колючей проволоки во много рядов, спиралей Бруно, с закопанными танками, только башни торчали из земли. Она была разрушена, взята! А вот о том, что перед ней, на ней и за ней остались десятки тысяч наших солдат, что тысячами они замерзали в снегах, что госпитали были забиты обмороженными (серая суконная солдатская шинель и будёновка были плохими грелками в январские да февральские морозы) - об этом не писалось и не говорилось нигде. А вот о том, что менее чем через три месяца, финны запросили мира, об этом писали и кричали на весь мир. Во, мы какие! Захотели - победили! Вот как надо бить врага! ( О том, что в Финляндии всего населения было меньше чем в одной Москве, об этом тоже нигде не упоминалось.) Из чёрных тарелок, висящих на столбах звучала песня:
                                             Гремя огнём, сверкая блеском стали,
                                             Пойдут машины в яростный поход,
                                             Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин,
                                             И первый маршал в бой нас поведёт.
   И мы, пацанва, вторили радио, да и не только мы, но и вся страна:
                                             В целом мире нигде нету силы такой,
                                             Чтобы нашу страну сокрушила:
                                             С нами Сталин родной, Тимошенко герой,
                                             Нас к победе ведёт Ворошилов.
   Наши танки сильнее всех («Броня крепка, и танки наши быстры…»)! Наши соколы летают выше всех («Всё выше, и выше, и выше стремим мы полёт наших птиц…»)! Наши красноармейцы стреляют метче всех («Возьмём винтовки новые, на штык флажки…»)! Да мы всех… !!! Вот что задурило людям головы! Что ж, оболванивание народа - известный приём в деятельности правительств, и примеров тому в истории - уйма. А тут ещё только что прошедшее присоединение (говорили - воссоединение) Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтики. Видишь, захотели - присоеди… воссоединили. А пели тогда несколько иначе:
                                                Чужой земли не надо нам ни пяди,
                                                Но и своей вершка не отдадим.
   Самоуспокоение, самоуверенность, даже бахвальство силой своей вырабатывалось у народа в это десятилетие (с 30 - по 40 год) усиленно. Правда, и было чем гордиться, таких темпов строительства не знала ни одна страна: Днепрогэс, Магнитка, Турксиб, Харьковский, Сталинградский, Челябинский тракторные заводы и сотни ещё других гигантов металлургии и машиностроения - всё это создавало у людей иллюзию о стране, как самой - самой… вот и Маяковский писал:
                      Лезут?
                                               Хорошо!
                                                                          Сотрём в порошок!
   Вот и мобилизованные мужики у военкоматов, подогретые до определённого градуса, выражали ту же мысль: «Гитлерюга е…ный! Не знал, на кого замахивался? Да мы тебя вот так …!» Терли кулаком в ладони, сбрасывали невидемое на землю и втаптывали коблуками. На деле вышло несколько иначе.  Не первый бой, нет, а ещё дорога к фронту разочарует их, заставит забыть все свои «Тфу, Мы тебя…!», ибо многие из них, ещё не надев солдатскую форму, ещё не получив оружия, погибнут под бомбёжками по дороге на фронт. Будут рушится под откосы эшелоны, под завязку набитые поильцами-кормильцами. Танки Б-26 будут гореть факелами, а крылатые сталинские соколы не только не взлетят в голубую синеву, но и не успеют завести моторы: вражеские бомбы сократят и без того короткую самолётную жизнь прямо на аэродромах. Но это всё потом, как потом и то, что появятся у нас Т-34, лётчики будут господствовать в воздухе, а пехота напишет на рейхстаге своё «дошли!».
   Думаю, вот этими иллюзиями был болен и мой отец и потому оставил нас «гладны и наги». «К уборке вернёмся!» - вот мысль многих и многих, в том числе, думаю, и моего отца. Газеты он, конечно, читал, радио слушал, но всё это выдавало только одну информацию:
                                                Сталин - наша слава боевая!
                                                Сталин - нашей юности полёт!
                                                С песнями, борясь и побеждая,
                                                Наш народ за Сталиным идёт.
   Вы скажете: «Погоди-ка, друг мой, ты что пишешь? Ты же биографию писать хотел, а уже который лист про отца. Ты ещё и про мать напиши.»
   - И напишу, - Говорю я вам. Отец и мать - это моя биография, это детство моё, это вся моя жизнь, ибо что заложено в детстве, человек сохраняет всю жизнь. Кто же мог оказать на меня большее влияние - только они да … мои золотые учителя. Так что не упрекайте. То, что видел я тогда, в начале войны, и потом, в последующие годы, оно и по сей день перед глазами, оно раной, рваной раной в груди и сегодня, хотя те дни, кажется ой-ой в каких далях. Это ведь судьбы всех моих дружков-товарищей, судьбы миллионов солдатских вдов, из которых сегодня живы только еденицы. Это горькая доля моей жены и её воспитательницы-старухи (смотрите рассказ «Большое сердце») так что прошу вас, потерпите, дайте вылить на бумагу всё, что комом лежит на сердце и выливается сюда, на эту страницу, пополам с какой-то ненужной солёной влагой. Это моя биография, биография Родины моей.
   Повестка отцу пришла 4 июля. На следующий день он ходил в райфо, получал расчёт и меня взял с собой. Как я был рад! Нам так редко приходилось быть вдвоём.
   На следующий день комиссия и отправка. Комиссия в старом сельхозтехникуме (сейчас это здание в ремонте, там будет детсад). Осмотрев, их отпускали попрощаться и снова туда, в здание, потом во двор. Двор полон защитниками (брали в этот призыв сразу около семисот человек), а по эту сторону здания вся улица, пустырь на месте нынешнего банка и двора - парка за ним запружены людьми. Ведь каждого провожала семья. Ворота во двор закрыты. Туда ещё ночью загнали более тридцати грузовиков. Ждём. Улица перед воротами запружена настолько, что умри вот тут сейчас - не упадёшь, так и будешь стоять мёртвый. Лезет народ к воротам, заглядывает в щели. Донеслось:
   - рассаживают в машины!
   Сгрудились ещё плотнее. Понимало и начальство, что через ворота сейчас не выехать - народ передавишь, люди гроздьями будут вешаться на машины. И машины послали в обход, через задние ворота техникума, ниже нынешнего рынка, поворот направо за обласовской аптекой и через улицу направо, по направлению к почте. Народ бросился сюда, где машины пересекали улицу, а они шли плотно друг за другом, с промежутками три-четыре метра. Бежали и мы всей семьёй. Зачем? Неужели надеялись остановить железо, увозившее родного человека? Бежали, чтобы ещё раз увидеть, ещё раз! Хоть один раз! Увиде-е-еть!!! И мы увидели его. Как все, стоял он в кузове во весь рост, а правой рукой приглаживал волосы, а левой с фуражкой махал. Кому? Нам ли, если увидел нас? Навряд ли, в такой толпе. Всем, наверное.  Ведь и отьезжающие, и остающиеся в эту минуту были одной семьёй, все родные с одним общим горем.
   Прямо тут, на дороге, в песок, в пыль, падали женщины, бились в истерике, теряли сознание, на них кучами валилась детва и выла, выла и об уехавшем отце, и об упавшей матери, и, думаю, о своей судьбе, которая с этой минуты становилась горькой. Вселенский плачь! Ни до того, ни после не ходил я провожать уезжающих на фронт: такое впечатление осталось у чувствительной натуры от этого дня, а женский плачь я не мог переносить всю жизнь и когда слышал его, всегда перед глазами вставала вот эта картина - рыдающие и бьющиеся в пыли женщины.
   Вот так в одночасье рухнули наши надежды на так хорошо налаживающуюся спокойную жизнь, папкины мечты о сыне-враче, и судьбы миллионов, десятков миллионов людей оказались не такими, какими могли бы быть, не будь её, этой проклятой войны. За дальними далями скрылась, уехала наша надежда, опора жизни нашей, и приходилось только, словно цыплятам, надеяться на тепло материнских крыльев. Степана что считать? Он первого сентября уже не пошёл в 10 класс, как намечалось раньше, а уехал к сестре в Жуково, потом в Копейск на шахту. Оттуда весной 1942 года, в семнадцать с половиной лет ушёл на фронт. А вот мама осталась с нами тремя без всяких средств к существованию, ибо доходы нашей семьи ровнялись нулю. Мама не работала из-за Тамары (ей было год и три месяца), я пошёл в третий класс, Клава в шестой. Тамара, меньшая наша, заболела сначала корью, потом воспаление лёгких, потом почки, и так более полугода. Ох эта первая военная зима! Овёс закончился к сентябрю. Мы с Клавой мололи его на ручной мельнице, ходили для этого на Заимку к какому-то старику, который за амортизацию мельнички отчерпывал из принесённого овса одну кружку. Ох и тяжело было крутить ручки этого каменного агрегата! А с сентября, после уроков, одевал я другую сумку - нищенскую - и отправлялся из центра на Кочарину гору, на Парамоновку, на Заимку, на Плоскую в надежде на доброту людскую, когда христа ради не отказывают в милостыне, делясь последним. Делиться не спешили. Нет, не из жадности человеческой, а по иной причине - нечем было делиться. Не ждали люди войны, не готовили запасов, потому как верили уверениям вождей наших, что войны не будет. Возвращался я домой со скудным подаянием, и всё-таки … и всё-таки это была какая-то поддержка. Какая-то … Что скрывать, делать это было стыдно. Я боялся наткнуться на кого-то, кто узнал бы меня, кто знал моего отца. Чтобы этого не произошло, по выходным стал ходить в Сычёво, за 6 км от Куртамыша. Что делать - голод заставит.
   Перезимовав, 8 мая 1942 года мы вернулись в Жуково. Почему? Понятно, что никто нас там не ждал, никто ничего не наготовил, и помощи ждать было не от кого. Но … «Дома и солома едома». Были надежды на огород, на лес, на бор, на остающиеся на поле колоски, на озёра, речку, одним словом, надежда на малую родину, которая не даст погибнуть, умереть с голоду детям своим. С огородом надежда почти лопнула через пару дней - не колхозники. Нам отвели не 15 и не 20 соток, а всего … 4 сотки целины, непаханой земли. Копайте, садите и … радуйтесь. Дело в середине мая, у людей картофель посажен, а у нас - целина. Ох и копали мы её! Зубами только не грызли. И началась жизнь иная, отличающаяся от куртамышской. В мае мы в школу уже не пошли: нас досрочно перевели ещё в той школе. Мама и Клава пошли на работу, а в мои обязанности вошли две новые задачи: уход за Тамарой и обеспечение всей семьи едой. Не удивляйтесь. Десятилетний в силах кормить семью из четырех человек, я убедился в этом скоро. Вот с Тамарой было труднее. В 2 года этот маленький бессильный комочек после таких болезней, длившихся полгода, ещё не только не ходил на ногах, но с трудом удерживал голову прямо. Так было ещё почти два месяца. В конце июня пошла земляника. Мама и Клава, задерживаясь после работы, до темноты собирали её, и наша маленькая, усевшись к корзине с большой ложкой, ела её, сколько хотела. Благословенная ягода! К концу лета Тамара уже бегала, запинаясь, падая, но бегала! А я, оставив её у кого-нибудь из старух, в мае бежал на поле собирать прошлогодний колос, собирая в иные дни от стакана до полулитра зерна. К вечеру я плескался в речке, огромной корзиной вылавливая в изученных до мелочей ямках пескариных и гальяньих ребятишек - мальков. Их не надо было чистить ножом: внутренности просто выдавливали. Полная сковорода этих рыбёшек, залитых молоком и испаренных на тагане, составляли ужин всей семьи. Пока не пришли старшие, я успевал в железной ступке истолочь высушенную в печи конотопку, просеять и завести «тесто» к утру. Зерно, собранное днём, размалывал на жерновах на муку, но засыпала её в квашню сама мама. Утром они снова уходили на работу, а я пёк в печи этот травяной хлеб и … повторял вчерашние дела в том же порядке. В июне начинались синявки «сыроежки», маслята, в июле - августе поспевала клубника, пошли грузди, огород к этому времени давал огурцы, морковь. От обилия еды брюхо трещало и … постоянно хотелось есть. Во второй половине августа начинался сезон сбора колосков и заканчивался с первым снегом. Только в сентябре и октябре это пришлось делать после уроков. Каждый день. До темноты. Иногда в дожд. Но от этого сбора зависело, с чем мы будем зимовать, ведь то, что удавалось собрать за день, делили на двое: это на завтра, а это в зиму. Мама с Клавой получали в месяц 15 кг овсяной муки, от которой при просеивании отделялась половина шелухи. А семь с половиной кг на четверых на месяц - это, знаете-ли, по 70 гр на человека на день. От этого сала не отложится, зато талия сохранится. Да, стройными мы были.
   К зиме мама поступила в сельпо вязальщицей сетей, выучился этому ремеслу и я и целыми днями просижывал над этой работой, тем более, что со школой пришлось расстаться - нев чем было ходить в неё: валенки развалились совсем, сквозь штаны видно было тело. Класс учился без меня, это ни кого не удивляло, потому что бросали учёбу многие. Вечерами бегал к Анастасии Ивановне домой (это всего сто метров), получал задания, отчитывался за вчерашнее (см. об этом в рассказе «Солнце оно для всех»). Не взявшая в жизни ничего чужого, она учила этому и меня:
   - Упаси тебя бог взять что-нибудь чужое. Перешагни, но не бери. Страх да горе оно принесёт, коль возьмешь, а радости не будет.
   Как-то пошли мы с Иваном (сродный брат) колосовать. Берегом озерка около огородов идём тропинкой ко крутому логу. Хороша морковь у Клавдии Максимовны!
   - Залезем?
   - Залезем.
А ведь никогда не были огородниками, не лазили за чужие прясла. Что нас тут сунуло? Заскочили. Один ухватил за ботву, сколько в руку ушло, второй тоже. Выдернули и назад. А на той стороне озерка в это время Евгения Васильевна оказалась. Ведь вот плохо видела, а рассмотрела нас.
   - Вы что, негодники, делаете? Вот я матерям вашим скажу.
   Пока мы в поле до темноты колоски собирали, обо всём этом успели забыть. Вернулись - матерям уже доложено. Не поленилась старушка-соседушка. Пришёл домой. Мама спрашивает:
   - Лазил? Своя несладкая или мало её?
Опустил голову.
   - Это из-за какой-то морковки да ты нашу семью позоришь!
Попал ей в руку веник берёзовый, которым тогда полы мели, у порога стоял. Она его схватила и меня - раз! Только раз и ударила, больше я не дал, взял её за руку, веник отнял.
  - Всё, мама, хватит. Больше этого не будет.
Она заплакала, ну и я тоже. Всю жизнь после не знал, где в чужие огороды воротца находятся.  Воровство было позором, опозорить семью свою, имя своё нельзя.
   В 44-м году возвращаемся с ней из Верхнего. Октябрь на дворе, но тепло. Солнце за горизонт прячется. У леса, что около Долгих озёрок, клади обмолочены. Сегодня обмолочены!
   - Ты иди, мама, я забегу, посмотрю, нельзя-ли замести, если что рассыпано.
Не хотела отпускать (страшно - поймают!), да я настоял. Заглянул. Тут можно помести, с пригоршонку будет, тут вот тоже. Но и что, что рожь, а не пшеница. Это же хлеб! А тут что за куча? Батюшки мои! Куча-то из рукава! (Это нынешние отходы). Тут хвостик, просянка, гречишка с редкими звёздочками зёрнышек. Но это еда! Еда-а-а! Рубаху с плечь долой, завязал её как-то у ворота, нагрёб, сколько ушло и - в бор. Укрой, батюшка, укрой, кормилец наш! Прихожу домой, цвету, улыбка в дверь не проходит, а мама в страхе.
   - Поди, видел кто?
   - Не-е-е. Я сейчас мешок возьму и туда.
   - Не-е-ет! Нет! Поймают! Роман кнутом запорет! Посадят! Никуда не пойдешь. Худо живём, да все вместе, без зерна, зато душа не дрожит. Не ходи.
   Всё. Уселся. А хлебушко из тех неунесённых отходов, наверное бы, вкусный был, вкуснее чем из конотопки. Так вот оберегала нас, да и не только в детстве, а всю жизнь.
   Клаве 18 лет было, и поступила она на работу приёмщицей в сельпо: картошку тогда люди сдавали - налог такой был. Хранилищ в деревнях не настроено, поэтому приходилось договариваться с кем-то из хозяев, у кого было два голбца: под кухней и под горницей. В кухонном хозяева держали свой картофель, второй отдавали приёмщице. Вот туда и засыпала она принятое тут, в Верхнем под самый пол. Западню закрыла на замок, ключ в карман. А того не учла, что хозяйке четверых кормить надо. Земляная стенка между голбцами тонкая. Прорытая нора да клюка, которой выгребали через эту дыру государственную картошку изрядно уменьшили принятый вес. А когда по весне стали вывозить, у Клавы не хватило, да и изрядно. Выхода два: или расплачивайся деньгами, восстанавливай убыток или … садись в тюрьму за недостачу. А мы осенью тёлку купили, должна была по весне вот-вот коровушкой стать (свою-то предыдущей весной сьели, потому как до ручки дошли, заколоть пришлось). Продали Жданку, заплатили, выкупили Клаву от тюрьмы. Опять мать готова была хоть себя продать, да спасти кровиночку свою.
   Здесь, в Жуково, три зимы подряд ходил я по дворам с протянутой рукой, не пошёл уж только в 45-м: постарше стал, стыднее стало. А когда летом начал рыбачить сетью, хоть и не ловил больше ведра, но мама и этому была рада донельзя:
   - Слава тебе, Господи! На каждый день еда есть.



После окончания войны в 45 году в школу пошли все, кто в лихую годину бросил учёбу, поэтому в нашем седьмом выпускном классе оказалось более 30 человек в возрасте и 14, и 16, и 18 лет. Это в комнатке на 20 кв.м! Вернулась в школу и моя сестра, бросившая учёбу еще в 42 году. Вот и оказались мы, наконец-то, в одном классе. На партах сидели по трое, учебников не хватало, так как они не выпускались все военные годы да и потом еще не один год после войны. Но мы все-таки окончили нашу школу без единого второгодника! Прежде, чем получить свидетельство об окончании школы, мы должны были для неё напилить, наколоть, уложить в поленницы и сдать принимающему по два кубометра дров. И мы валили ручной пилой в деляне огромные сосны, пилили их на чурки и кололи, кололи, кололи. Эти четыре куба мы осилили с сестрой за неделю.
   Встал вопрос - куда дальше? Где она - мечта отцовская - медицинский институт? Ведь перед этим надо ещё и среднюю школу закончить, но в ней не давали хлебную пайку. Её получали только учащиеся педучилища и сельхозтехникума. Пайка в 500 граммов, а не белая шапочка врача, вот что стало нашей мечтой. Сестра пошла в сельхоз, я - в педучилище. Как мы там жили, как учились, об этом рассказывал я в «Пайке» и «Учителя мои учителя…».
   Нас выпускали учителями начальных классов, но в школах (а после войны открылся целый ряд семилетних) не хватало учителей. После окончания месячных курсов в июле 1950 года я был направлен на работу учителем русского языка и литературы в Долговскую среднюю, единственную на весь бывший тогда Косулинский район. Под моим началом 2 пятых класса, в одном 39, во втором 40 учащихся, итого 79 человек. Сравните: сейчас во всей Долговской средней, с первого по 11 классы учащихся меньше, чем тогда в двух пятых. Это одно. Но было и другое: в них 14 человек были мои ровесники, а я у них не только учитель, но  ещё и классный руководитель. Тут хоть учи, хоть со своими ученицами дружи - вот какая штука.
   По счастью, через год освободилось место учителя русского языка в моей родной школе, и я вернулся в Жуково, вернулся на работу в школу, в которой совсем недавно учился. Тут и мама, и жильё, и через два года жена, потом сын, дочь, ещё дочь, стал я семейным и, по нынешним меркам, многодетным папашей. Это в те времена многодетной считалась только та семья, где было 8 и более детей.
   За 13 первых лет работы успел заочно закончить литфак в Шадринске, Успел изрядно потерять зрение за непрерывной проверкой тетрадей (тогда проверялась каждая работа), успел поступить (опять заочно!) и уже закончить два курса истфака в Кургане и мечтал расстаться с тетрадями, преподавать историю. Но директор в такой просьбе мне отказал, мечта лопнула. И опять же по счастью, освободилось место историка в соседней школе, в Верхнёвской, на родине матери. 15 августа 1963 г стал учителем этой школы, а через день был назначен директором. Вот где узнал я, что такое наше нищее образование. До этого я знал уроки, старался дать знания учащимся, но не касался хозяйственных дел, которые сейчас легли на меня тяжким грузом. Клдассы распологались в шести зданиях, в том числе в двух частных домах, в клубе, в церкви. Занятия шли в две смены. Семья моя в Жуково, а работа моя в Верхнем, от дома до школы 5 км. Через бор, пешком, в любой мороз, в снегопад, в дождь выходил из дома в 6 часов утра. Первая смена, вторая, вечерняя школа - в 10, а то и в 11 часов вечера я уже дома. Дети меня от выходного до выходного не видели. Но знаете, не уставал, был такой прилив духовных сил, что их хватало на всё. Был отличный учительский коллектив, с которым работалось легко. Всякое моё начинание (новая метла по-новому метёт!) учителя подхватывали, добавляли своё, дело у нас спорилось и очень-таки не плохо.
   Да вот вам маленький пример. Уже строилась новая школа, пока только правая половина здания - четыре классных комнаты и зал. Внутри уже всё поштукатурено, полы покрашены, окна вставлены, поставлены стропила, но нет над зданием крыши, потому что нет тёса, чтобы настилать шифер. Сьездил в район, но напрасно: кончился лимит на лес (время - конец декабря)ю Поехал в лесничество. Там без лимита отвели полтора десятка сосён, и явился я к своим с великой радостью.
   - Милые мои учителя! Завтра выходной день, давайте отдадим его школе. Поедем в лес, свалим сосны, почистим. Колхоз вывезет их, распилит, и через две недели будет у нас над школой крыша. Будем справлять новосельею
   И никто не отказался. Со смехом, шутками на следующее утро уселись на тракторные сани, зацепленные за гусеничник (колёсный не прошёл бы по такому снежищу), у первого стога соломы, в поле, настелили на них побольше и в бор. Морозно, а мы всю дорогу поём. Так же с шутками ручными пилами «тебе-мене» валили толстенные сосны, чистили их, пробиваясь по колено в снегу. Никакого недовольства, ни одного возражения! И после Нового Года вошли в новое здание. Матушки мои! Огромные классы, в каждом по три громадных окна в 4 кв. м. Свет! До потолка три с половиной метра. Перенесли (на руках!) парты из старой, а в два класса район дал столы. Расположились. И взялись мои учителя украшать свои классные комнаты. Уроки закончат, сходят домой, чтоб свои хозяйственные дела справить, и снова в школу, и так часов до 10 вечера. А как они работали! Решило районное начальство провести в нашей школе кустовое методическое обьединение учителей начальных классов. Приехали более 40 учителей во главе с Еленой Михайловной Бошко. Нина Сергеевна Кочина, Валентина Савельевна Фролова и Полина Андреевна Каргополова дали открытые уроки перед своими коллегами, стаж у иных гостей исчислялся десятками лет. А наши так выдали свои открытые, что при анализе первый вопрос был:
   - Где вы таких учителей нашли?
Нашёл директор ответ, короткий, в четыре слова:
   - Мы их сами делаем.
И получили мои красавицы от зав.районо за эти уроки благодарность с записью в трудовую книжку, А по тем временам это была очень высокая награда, чуть поменьше Звезды Героя. Через некоторое время Валентине Савельевне присвоили звание отличника народного образования РСФСР, а Полину Андреевну наградили Почётной грамотой Министерства просвещения. Это была не только награда их, это был стимул и для остальных: работайте так же, не забудут и вас. Дипломы разных степеней, Почётные грамоты, Звания ударников коммунистического труда были в то время мощным двигателем для поднятия производительности труда. Такое было время, таков был настрой народа.
   В 60 - 70 е годы развернулось строительство школ, да так развернулос, словно сам долгожданный коммунизм уже ступил одной ногой на порог. В Косулино, Маслово, Камагане, Нижнем, Каминке, Советском построили и открыли средние школы, построили в Долговке, а в Куртамыше сразу две - стало 10 средних школ. Построили новые здания восьмилетних в Черноборье, Белоногово, Жуково, Рыбном, Пепелино, Закоулово, Закомалдино, Ярках и т.д. - 20 восьмилетних школ. Появились прекрасные здания начальных школ в Сорокино, Коновалово, и т.д. самых отдалённых деревнях. Это был звёздный час в истории советского просвещения! Впервые за 60 лет советской власти школы по-настоящему вздохнули полной грудью. Нет, забыл, это был второй такой свободный вздох, так как первый был ещё в 1928 году, когда вот так же массово шло строительство первых советских школ, правда, деревянных, которые из церковно-приходских школ 1 ступени с двухклассным обучением превращались в начальные школы с четырёхклассным обучением. Это тогда был принят закон об обязательном начальном образовании. Но его не хватало. Помните, в 30-е годы был брошен лозунг «Кадры решают всё!». В эти годы страна из сельскохозяйственной превращалась в промышленную, в строй вступали гиганты металлургии и машиностроения. Нужны были грамотные специалисты: агрономы, инженеры, техники всех родов, и перед войной началось открытие семилетних школ. (Вот и была открыта тогда моя - родная Жуковская.) Почему-то тогда не задумался никто (наверное просто не успели задуматься) что с этим открытием придёт ещё одна беда: бывшие начальные, превращенные в семилетние, не вмещали желающих учиться. Классы размещались, где только могли. Так было в Верхнем (в шести зданиях), так было в Жуково (в шести зданиях), так было, наверное, по всей стране. В 40 году в Жуковском бору развернулась огромная работа: бригады плотников валили мачтовые сосны и рубили из них, наверное, сразу десяток срубов для школ, но со строительством ничего не вышло - грянула война. И потребовалось уже после неё ещё целых двадцать лет, только потом увидело правительство да и местные органы, что школы к этому времени дошли до ручки и стены их трещали не столько от ветхости, сколько от перенаселения, ибо по три человека на одной парте сидели не только в Жуково.
   Начатое в 1963 году строительство школы в Верхнем продолжалось в последующие годы. Было построено и левое крыло (в правом мы уже занимались), затем к этим крыльям присоединилось туловище - начальные классы - а к туловищу и хвостовое оперение - спортзал. И стала наша школа по своей конфигурации походить на самолёт. Лети, родной, неси нас к знаниям!
   Немало внимания уделял школе работавший тогда председателем колхоза Шушарин Фёдор Тимофеевич. Это по его инициативе было подстроено к школе здание столовой и кабинеты труда, а мастерская обеспечена необходимым оборудованием.
   Строили не только школы, но и десятки детских садов, тоже наполненных доотказа. Так только в нашем Верхнёвском садике было в трёх группах более        детей. Это был расцвет просвещения! Только цвёл этот цветник недолго, слишком недолго. Или погода наступила неблагоприятная, или садовники зазнались результатами своего труда и обленились, но с 90 года начался упадок. Сначала горбачёвская «перестройка», потом гайдаровская «шоковая терапия», пьяное ельцинское «лягу на рельсы» - всё это привело к тому, что не только школа и детсады, но вся страна покатилась под уклон, набирая скорость на каждом метре. Люди перестали рождать детей, потому что их не на что стало кормить, обувать, одевать. Заработную плату не выплачивали по году, по два. Теперь не только построить школу, но перенести туалет с одного места на другое, сменить в окне лопнувшее стекло стало для директоров непреодолимой преградой, невыполнимой задачей. Молодёжь и средний возраст бросились на поиски работы в города, вмести с ними исчезли и их дети. Хозяйства рушились, сёла опустевали. Таковы стали Таволжанка, Жуково, Кузьминовка и десятки других только в нашем районе. А по всей стране…? Это же Мамаево нашествие! Если в 70 годах в нашей школе было по два первых класса, то за последние 20 лет рождаемость упала на столько, что в первый класс приходят по 8 - 10 детей. Но это в нашем селе, а оно пока ещё держится. У нас ни один дом не брошен, ни один гектар земли не заброшен. Мне пришлось в 2009 году побывать в Жуковской школе и заглянуть в классные журналы: в первом классе - один ученик, во втором классе - один ученик, а во всей школе двадцать пять учеников во всех девяти классах. Бывшие средние превращаются в неполные средние с количеством учащихся 50 - 60 человек, в оставшихся средних по 70 - 90 человек, кроме Куртамышских. Масловская средняя поставила рекорд: она стала начальной с шестью учащимися. Каминская, Костылёвская средние стали неполными средними, Ярковская, Черноборская, Переваловская из неполных средних стали начальными, а Сорокинская, Сычёвская, Телегинская и ещё ряд начальных ликвидированы совсем. Во как! Сто лет назад, (при царизме) открывались, а в (стране развивающейся демократии) закрываются. В 90-х годах учителя не получали заработную плату по 8 - 10 месяцев, да и сейчас, хоть они и получают её регулярно, но посмотрите, как она выглядит. Молодой человек окончил пединститут и приехал на работу в сельскую школу. Его ставка 18 часов. Спрашиваю у главного экономиста райОНО:
   - сколько он будет получать?
   - 4330 рублей, - отвечает, то есть такую же зарплату, какую получает техничка той же школы, окончившая в ней один класс и больше не учившаяся по какой-либо причине. А у него жена, маленький ребёнок, жилья нет, снимает квартиру. Как жить на такую зарплату? Как обеспечить своему ребёнку детство его? Будут ли эти молодые думать о рождении второго? Захотят ли «плодить нищету», как сейчас говорят? Напомню ленинское высказывание об учителе: «Учитель в нашей стране должен быть поставлен на такую высоту, на какой он не стоял, ни стоит и не будет стоять ни в одной буржуазной стране». И верно. Поставили нашего учителя. Поставили на высоту, на какой он действительно не стоит нигде, ибо нет высоты ниже этой. А ещё сетуют, что выпускники педучилищ и институтов не идут на работу в школу, сетуют, что учителя в выходные дни подторговывают на рынке, говорят о них: «Как им не стыдно!» А куда им ещё идти, чтоб добавить к своему «жалованию»? На панель? С кистенём на дорогу? В сёлах они ежедневно всё лето выходят… в свой огород и проводят в нём весь отпуск, так как Канары и Майами им не по карману. Они могут совершить и поездку, но, в лучшем случае, до райцентра. Спросите у любого сельского учителя, когда он последний раз был в театре, смотрел драму или балет, слушал симфонический оркестр? Ой, не спрашивайте! Не надо. А то он подумает о вас, что вы сбежали из психиатрички. И хоть обьявляют то год учителя, то год школы, а всё равно директора ломают голову над тем, где взять денег на прохудившуюся крышу, так как финансирование на 2010 год опять меньше, чем в 2009 году, на добрую треть.
   Вот так о времени. А о себе? Сейчас. Не знаю, чем моё директорство понравилось Бошко В.Я., заведующему РОНО, но в 1965 году начал он меня вызывать к себе раз за разом, заставляя принять долговскую среднюю школу. Трижды вызывал - я отказывался. И отказами своими, видимо, настолько рассердил его, что после третьего вызова отправил он меня на бюро райкома партии. «Ты там партбилет выложишь!» Почему он так сказал - не знаю, видимо, крепко задело его упрямство моё. Много лет проработал я под его началом, отношения у нас были самыми хорошими, и я крепко уважал его за строгость, но строгость справедливую. Требовательный был мужик, но по пустякам не придирался и уж если ругал, значит было за что. А вот тут нажал, да и только. После такого заявления крепкого пришлось согласиться. Быть исключённым из партии в то время было равносильно, если б меня обьявили «врагом народа», как это было в 30-х годах. В тюрьму, конечно бы не посадили, но с работой, думаю, пришлось бы распрощаться, да и на другую то не очень-то поступишь, будучи исключённым. Не очень-то жаловали людей с таким пятном. Пришлось согласиться. Тело моё уехало в Долговку - душа и сердце остались здесь, в Верхней. Три года подряд, заканчивая учебный год, писал заявления об обратном переводе и только на четвёртый он согласился.
   Вернулся. Нет, не стал я толкать с директорского стула Каргополова Тимофея Ивановича, своего бывшего завуча, которого рекомендовал поставить на это место, когда четыре года назад уезжал в Долговку. Стал работать завучем и не раскаялся в этом. Кто такой директор в сельской школе тогда, когда не было ещё должности завхоза, дворника, сторожа и прочих подсобных рабочих? Это хозяйственник, занятый созданием условий для работы школы. На контроль за состоянием учебной работы у него остаются только промежутки между хозяйственными делами. А завуч… Ого! Завуч - это организатор всей учебной и воспитательной работы школы. Это тот гармонист, от умения которого зависит настрой любой компании, любого праздника. Умеет играть - тут и мёртвые запляшут, не умеет - самые живые походя уснут. Настрой в школе создаёт завуч. Это он, а не директор, видит, в каком настроении пришёл сегодня на занятия любой учитель, и может это настроение изменить на плюс или минус. Мне с учителями было работать легко: я уже знал их работу, их возможности. Сказывался почти двадцатилетний опыт работы и семилетнее директорство. Да и коллектив школы того времени был, всё-таки, очень силён. А когда все механизмы работают без шума, стоять у руля и направлять корабль легко. К таким мастерам, о которых я писал ранее, добавились Алабушева Анна Григорьевна, Мещерякова Анна Антоновна, Малеко Александра Петровна, Булатова Любовь Григорьевна, чуть позже прибыли Кириллова Людмила Александровна и чудесный учитель начальных классов Барышева Александра Александровна. Дело они знали отлично, нередко, посетив урок, писал я в их личных тетрадях посещения:
   - Прекрасно! Спасибо Вам!
   А учащиеся? Как-то уж так сложилось, что в то время мы почти не знали слова «дисциплина». О нарушениях, подобных тем, о которых сейчас говорят, мы даже не слышали. Протому «…наш паровоз, вперёд лети, в коммуне остановка». Воспитанные на примерах Павлика Морозова, Павки Корчагина, молодогвардейцев, мы и учащихся своих воспитывали так же. Слушая наше Правительство и слепо веря ему, мы врали нашим ученикам, что наша страна самая-самая…., что «…в 1980 году советские люди будут жить при коммунизме» ( Хрущёв), что «…что к 2000 году все советские люди будут обеспечены прекрасными квартирами» (Горбачёв), что «…введённый в Афганистан ограниченный контингент советских войск свято выполняет свой интернациональный долг» (Брежнев). Проводить это патриотическое воспитание и требовать от учителей его проведения обязывала меня не только работа завуча. Был я в то время ещё секретарём партийной организации, руководителем, пропогандистом в кружке политпросвещения «его заседания - учеба - были еженедельно», лектором - международником. Это всё были партийные нагрузки, выполняемые совершенно бесплатно,  отнимали страшно много времени и сил. Попробовать бы кого-либо из учителей сейчас заставить тащить эти хомуты! А тогда тащили в каждой школе, училище, техникуме, тащили безотказно, бессловесно, зная только одно - ЭТО НАДО. Удивляюсь сейчас, как хватало на это времени, силы, и с высоты этих лет понимаю, что домашняя нагрузка целиком лежала на моей жене, а на мне - «общественная деятельность».
   Истфак был закончен ещё в 1968 году, а тут в связи с партийными нагрузками, райком обязал снова поступить на учёбу (и опять заочно!), на сей раз в университет марксизма-ленинизма на факультет лекторского мастерства, чтобы получить высшее политическое образование. Снова пришлось упираться в учёбе и после её окончания положить в коробку четвёртый (красный!) диплом, хоть и было мне в ту пору почти 50 лет. Есть высшее политическое! Сейчас я подкован на все четыре. А тут Башко В.Я. снова взялся за меня. Его переводили третьим секретарём в райком партии, вот и решил он поставить меня на своё место. Но нет, шалишь! Тут уж я упёрся посильнее чем перед Долговкой. Теперь не 65 год! Постарше стал да и посмелее. Теперь хоть десять раз вызывай меня, хоть не только в райком, но и в обком отправляй на бюро - из Верхнего я ни ногой. Так и отбился, и остался.
   Чем занимались мы ещё, кроме уроков? Школа во все годы (те, старые годы) всегда была помощницей колхозу в его делах. В 40 -50 годы мы всей школой выходили в летнее время на прополку хлебов. Осот - это страшнейший сорняк для них, его надо было выполоть. И мы его вырывали, двигаясь по полю длиннющей цепью. Ширина захвата на одного - три - четыре метра, длина - до другого конца поля. Стебель осота страшно колюч, руки наши в десятках заноз, но никто не обращал внимания на страдания детей, хотя многие из них уже к середине поля плакали горе-горькими слезами. Это только середина, а конец во-о-он у того леса. Доходили до края, отдыхали десять минут, и второй заход, потом третий, четвёртый… .
   Наступал сентябрь. Уборка картофеля. Садили его в колхозах тогда каждый год и по многу. В уборку поле вспахивали быками, запряжёнными в плуг, а мы, опять же цепью, с вёдрами шли и подбирали выпаханный картофель, вываливая в пароконные брички-ящики. Но в сентябре убирать не приходилось: быки и лошади в это время были заняты на уборке зерновых. Картофель оставался на конец октября, когда уже начинали лететь белые мухи. Вспоминает моя жена:
   - В ту осень я пришла в третий класс. Вот и снежок выпал, небольшой, пальчика в два. Накануне нам обьявили, что пойдём к Зарослому картошку выбирать. Велели варежки надеть. Дошли до поля (это около четырёх километров), собирать начали. Бричку нагрузили, другую, третью. Ребятишки костёр в лесу развели, нет-нет да и сбегают погреться. Потом все на перерыв ушли, а всё ещё хожу. До того доходила, что ни ног, ни рук не чувствую. Бабы - возчицы посадили меня на бричку, на картошку и увезли домой. Там уже бабушка Татьяна отогревала меня и водой, и печью, и лаской своей. (О жизни её читай в рассказе «Большое сердце»).
   Вы скажете что картофель к тому времени тоже замёрзнет. Ну и что? Его всё равно замораживали. Картофель сдавали в Куртамыш, в пищекомбинат, сваливали там во дворе в огромные бурты (длинные и высокие кучи), чуть прикрывали сверху соломой от снега. Это было сырьё для работы комбината на всю зиму. Из него получали крахмал, варили патоку, а обескрахмаленные отжимки продавали, поэтому у ворот комбината всю зиму стояла очередь с вёдрами, бачками, бочатами на санках. Кто-то брал это для скота, но большинство варили и ели сами.
   В 60 - 70 годы посадка картофеля не только продолжалась, но и была увеличена в N раз. Быки и плуги к тому времени исчезли, да и не выгодно было выпахивать, потому что при таком способе уборки в земле оставалось более половины урожая. Садили его уже не в ручную, а картофелесажалкой, а выкапывать стали лопатами. Едва прозанимавшись неделю с 1 сентября, мы всей школой выходили на копку картофеля в иные годы на добрых две недели. Старшеклассники (7 - 8 классы) - с лопатами, остальные (иногда даже с четвёртого класса) - с вёдрами. Сколько было изломано лопат, сколько измято вёдер.  Позже колхоз приобрёл картофелекопалки, и вздохнули мы легче, надо было только подбирать. Картофель заканчивался, но наступал огуречный этап. Несколько гектаров садил колхоз этой культуры, так как он имел статус семеноводческого хозяйства. И опять ученики, опять вёдра и тракторные телеги. Нагрузив одну, грузили вторую, третью и так до победы, до последнего огурца. А их везли к мехтоку и перерабатывали, получая семена. Дни шли - уроки стояли. Потом, после трудовых недель, начинались занятия, изучаемый материал приходилось сжимать, увеличивая нагрузку и на уроках и дома.
   В 80 - х годах кто-то на верху «понял», что эти самые учащиеся, которые работали во время учебного года (в его начале), целое лето бездельничают, это в то время, когда вся страна занята строительством коммунизма. Непорядок! И стали по всем сёлам создавать ученические производственные бригады. Создали и мы. Колхоз в те годы решил освоить новую для хозяйства культуру - красную свёклу, вот для её выращивания и были задействованы ребячьи руки. В течение месяца - полутора мы пололи её, прореживали, берегли каждый корешок. Как и везде, был установлен план - получить урожайность 170 центнеров с гектара. В первый год мы получили по 250 ц, во второй - 350 ц (научились), в третий - более 400, в четвёртый - более 600 ц! Знай наших! Другая производственная бригада трудилась на пришкольном участке, выращивая картофель, овощи. После, в погожий денёк в сентябре, вся школа, кроме начальных классов, трудилась тут на уборке. Но тут было не столь трудоёмко: огородная земля мягче пашни, поэтому с огородом справлялись за один день. Вот так, друзья мои! Так мы строили коммунизм (помните - у Хрущёва?). Так приучали детей к труду, к подневольному, неоплачиваемому, потому что дети за него ничего не получали, разве только благодарность на общешкольной линейке. Так в их головушки закладывалась основная мысль: «Это надо делать. Это нужно колхозу, всей стране, значит нужно нам). И уже совсем дикой противоположностью кажется мне нынешнее требование к учащимся: чтобы заставить дежурных мыть на перерывах между уроками классную доску, нужно письменное согласие родителей на привлечение их детей к этому труду. Тогда кого должна воспитывать школа сегодня?
   В 1980 году решил оставить  все «начальственные посты», поработать просто учителем и чтоб от этой работы ничто не отвлекало. Надо было испытать, что мне удастся сделать. Директор и РОНО пошли навстречу. С сентября - я только учитель. Взялся за устройство кабинета истории. Получилось. Была изготовлена целая куча недостающей наглядности. Сделано автоматическое затемнение окон. Собрано более 300 диафильмов по истории. Кабинет оборудован фильмоскопом, эпидиаскопом, кинопроектором «Украина». Были подробно разработаны рабочие планы всех уроков во всех классах. Изготовлены сотни карточек для индивидуальных заданий и напечатан словарь всех трудных слов из истории всех классов. В общем, началась, вернее, продолжилась начатая ранее творческая работа. Это было прекрасное время! За плечами тридцать лет стажа (хватит опыта?). Мне ещё два года до 50-и, умения и сил хватит ещё на полтора десятка лет. Контролировать работу других не надо, только свою. Несколько месяцев не доработал я до 45-и лет. Остановился. Думаю, клятву, данную мною в юности, я сдержал: всю жизнь проработал в сельской школе, на родине.
   Нравилась ли мне она, моя работа? А снова пошёл ли бы по этому пути, коль свершилось бы чудо-чудное - начать жизнь с начала? Что я могу вам ответить на это, друзья мои? Жизнь даётся однажды, ни кому не суждено её повторить. Но если б свершилось такое чудо, отвечу словами песни военных журналистов:
                                                …Если бы снова начать,
                                                   Я бы выбрал опять
                                                   Беспокойные хлопоты эти…
   Мне доходит восьмой десяток. Оглядываясь назад, вижу, что, кроме добрых дел была и немалая куча ошибок. Но ведь их не делает только тот, кто НИЧЕГО не делает. Что ж «… несть ни кого в человецех, кто был бы безгрешен…» желаю всем вам жить дольше нас, сделать больше нас и … раскаиваться в своих ошибках меньше нас.

                                                                                                                  Доброго вам здоровья и больших дел!

                                                                                                                                                                           Н. Печерских

                                                                                                                                                                641471 Курганская область
                                                                                                                                                                Куртамышский район
                                                                                                                                                                с. Верхнее
                                                                                                                                                                Тлф 8(352)49-2-74-24