Это было в Грачах
Солнце уже спряталось за горизонт, когда небольшой обоз из четырех подвод приближался к месту очередного ночлега. На западе, куда убралось дневное светило, разгоралась ярко-красная заря, предвестница завтрашнего ветреного дня. Передний возчик остановил лошадей, пошел посмотреть возы. Укрытые плотным рядном и поверху обвязанные веревками, они походили на небольшие казахские юрты. Нигде не поддувало, веревки не ослабли, можно было ехать дальше. Проходя мимо третьей подводы, мужик окликнул:
  - Смотри-ка, Парамон Егорович, заря-то сколь красна, то-то ветер
будет завтра, переметет дорогу, должно быть.
      - Бог даст, к вечеру дома будем. Сейчас у Олимпия остановимся, заночуем.
    Ты, Тихон, сейчас пропусти меня, я первый поеду.
               Подмораживало крепко, но путники были одеты надежно: на Тихоне – овчинный тулуп, на Парамоне – волчья доха. Тихон чуть  отвернул на кромку дороги, и купеческая пара подвод обошла его. У каждого вторая лошадь была привязана за узду к первому возу. Всего-то три версты оставалось до ночлега, недалеко, казалось бы, да вот эти-то  версты и были самыми недобрыми за всю немалую дорогу. Куда смотрели, о чем думали старики, когда выбирали место для поселения – Бог знает. Сейчас начинался длиннющий, версты на две подъем, дорога все время шла в гору, и только уже после, когда были видны первые избы Раздольного, подъем заканчивался, местность выравнивалась. Ведь что сено с покосов возить или снопы с поля, или опять же дрова  из леса, что лошади, что быки на этом подъеме вытягивались в струнку и только там, наверху, останавливались передохнуть, тяжело поводя боками.
        Не первый, а уже, наверное, десятый раз нанимался Тихон в извоз к Парамону Егоровичу, грачевскому купцу. Ездил тот за товаром на Ирбитскую ярмарку, что устраивалась каждый год в рождественский пост. Запрягал обычно пару своих лошадей да у брата родного Игната брал пару (сейчас на них ехал купец), и отправлялись на них в путь-дорогу неблизкую – две недели туда да две обратно. На первую дорогу корма для лошадей захватывали из дома, нагружали на одни сани доброго лугового сена, а на остальные - не  ехать же порожняком – Парамон грузил пудов по двадцать пять ядреной пшеницы, продавая ее не на ярмарке, а на мельнице-вальцовке ее хозяину. И тот превращал ее в сеянку-крупчатку, за которой потом гонялись ирбитские стряпухи, предпочитая ее всем другим, когда стряпали праздничную сдобу к Рождеству Христову. Поговаривали, что выручал купец за эту пшеничку вдвое против затрат, ну да ведь считать деньги в чужом кармане – самое неблагодарное дело. Может быть, так было, а может быть не так, зато на обратной дороге покупал Парамон корм для лошадей и оплачивал из своего кармана. С Тихоном он рассчитывался щедро, ни разу не обидел, а тот, в свою очередь, делился с братом за его лошадей. Деньги Тихону нужны были позарез: двух дочерей уже выдал он замуж, а сейчас вот сын подрастает, гляди, так года через четыре-пять и женить надо, а  тут расходы не меньшие предстоят. Если девкам приданое готовить надо было, то парню и свадьбу справить надо достойно, да и о жилье позаботиться, чтоб новая молодая семья в новое жилье зашла. А там еще один сынок подрастает. Тому, правда, до свадьбы далеко, да и жилье ему не надо будет: в родительском останется. Старшему – работа, младшему – наделок, давно заведено. Младший и родителей допаивает-докармливает и в землю прибирает, когда пора придет. 2
           Своего груза у Тихона почти не было. Что мог увезти он на ярмарку? Хлеб он никогда не продавал: самих двое, да четверо детей, да отец с матерью – от восьми человек лишнего хлеба не бывает. Анисья к этой поездке обычно приготавливала маслица топленого да творогу, в сырчики с клубникой скатанного. Однажды только, когда заводил Гнедка, вторую лошадь, основного работника в поле, пришлось продать половину хлеба, полученного той осенью. Тот год трудновато пришлось семье, хлебушко ели экономно. Вот и весь  товар. Правда, осенью продавали обычно одну овцу,
 
 
и Анисья хранила эти деньги пуще глаза. Поедет Тихон на ярмарку – купит что-нибудь, край необходимое. Вот и вез сейчас он купленные на эти деньги рубахи для Павла, для Андрейки, да и для отца, матери ситцу аршин на запон. А Анисье на вырученные от  продажи масла да творогу деньги купил на юбку и цветастый-перецветастый платок, который только в Пасху надевать можно. При воспоминании об этом улыбка раздвигала его губы, и он представлял, как будут все рады этим подаркам. Оставшиеся деньги хотел он издержать на сахар и уж головку подсмотрел, да подумал, что и без него обойтись можно, зато в следующую поездку хоть какая-то копейка с собой будет.
           Сумеряшки густели. Оглянулся Тихон на заднюю подводу и увидел, что его нагоняет пароконная. Лошади бежали бойко, хоть и в гору, не в полсотни верст, видимо , дорогу одолели. В санях трое, и не в тулупах, а только в полушубках. «Тоже припоздали, видно, ребятки, домой торопятся или в гости-на-гости», - подумал Тихон, слегка сворачивая на край дороги, чтобы пропустить пароконных. Те быстро обошли его и развернули лошадей поперек дороги. Все трое, соскочив с саней, подошли к Тихону.
         - Слазь, дядя, пешком дойдешь, - по-строгому заявил высокий, держа кистень в руках.
           -Да вы что, ребята, - сразу поняв недоброе, заговорил Тихон. -  Вон на тех подводах хозяин товару, с ним говорите. – Тихон махнул, было, рукой в сторону первой пары и тут же осекся:  Парамон, стоя на ногах, кнутом охаживал лошадей, и они с грузом неслись, как на призовых скачках.
         - Догонять? – спросил второй, чернобородый, высокий только головой покачал. – Этого хватит. – Третий, рыжий, трех зубов не хватало в нижнем ряду, скалился молча.
       - Неладное дело вы затеяли, мужики, это ведь грех великий – украсть. И в святом писании седьмая заповедь говорит: «Не укради». Искать купец будет и вас, и товар. А ну как найдет, догадываетесь, что тогда будет?
        - Поговори еще! – высокий взял Тихона за отвороты тулупа и легко, как котенка, смахнул с облучка. У того и шапка слетела. Тихон нагнулся, как будто
 
поднять ее хотел, а сам сунул руку под облучок и выхватил оттуда блеснувший топор. Еще успела мелькнуть мысль: «Сначала высокого, а потом того, кто поближе». Не успел распрямиться – страшный удар кистенем по затылку, не защищенному шапкой, опрокинул на снег.
        Грабители действовали молча, но сноровисто. Вместо уставших лошадей в сани с товаром впрягли своих, Тихоновых парой  - в порожние сани, куда уселся один из них. Потом развернули сани и через пару минут скрылись в ночной тьме, оставив труп на дороге. Ночь уже полностью окутала землю, и никто не знал об огромной драме, только что разыгравшейся на пустынной дороге. А Парамон, влетев в улицу, повернул к постоялому двору. Бросив лошадей у ворот, вбежал он сначала во двор, где у двух-трех возов хрупали сеном выпряженные кони, а потом в избу. Трое мужиков ужинали за столом.
     Мужики! –заорал он. – Выручайте Христа ради! Тихона остановили трое, ведь убьют да ограбят, а там товару два воза. – Как смело из-за стола хлебосольщиков. За минуту оделись и, не запрягая, верхом выскочили за ворота. Один только успел крикнуть:
          - Далеко?
         - Верстах в двух! На подъеме!
Когда бы и где наш русский мужик не пришел на помощь, если случилась с кем-то беда? Вот и мчались трое, чтобы выручить своего же брата, в тайне надеясь, что, коль удастся вернуть награбленное, щедрым будет купец на расчет. А торопиться было уже некуда и незачем. Тихон так и лежал на перекрестке, а куда уехали грабители, никто бы не ответил, ибо свидетелем была только темная ночь. Шагом возвращалась погоня. Поперек крупа на одной из лошадей лежал Тихон, хозяин вел своего Гнедка под уздцы: садиться на лошадь рядом с мертвым было не принято.
          Утром Парамон Егорович выехал не рано: пока с помощью Олимпия нашел  на охрану двух мужиков, пока те собрались да где-то отыскали дробовики, с которыми, наверное, еще их деды-прадеды охотились – времени прошло немало.  Отдохнувшие лошади бежали бойко, но полсотни верст до Грачей за самый короткий зимний день преодолеть засветло было невозможно, потому и въезжали в село опять в темноте. Но в родном селе каждый дом, каждая баня знакомы – не заблудишься. Парамон свернул сначала не домой, а к Тихону.
         Какой вой поднялся в этом, всегда таком спокойном доме! Хозяина, надежду семьи, внесли в дом на руках мертвого! Отваживались соседки с Анисьей и матерью Тихона. Отец сидел рядом с сыном, правой рукой поглаживая его по волосам, а левой не переставая смахивать слезы с морщинистого лица. Ребятишки сидели под самым порогом , прижавшись друг к другу. Как недобрые  вести распространяются по селам и деревням с такой скоростью, не отгадал еще никто, но далее полуночи шли и шли люди делить с сиротами великое горе их. Деревня – не город, душевнее люди здесь, острее чувствуют они беду, которая ждет впереди осиротевшую семью, и идут, чтобы словами, присутствием своим поддержать их.
         Давно уже уехал Парамон Егорович со своей охраной. Сейчас, наверняка, разгрузился, лошадей отправил к Тихонову брату, а сам, поужинав, улегся спать. Хотя, навряд ли. Сидит, должно быть, припоминает, что на угнанных возах было, да убытки свои подсчитывает. А вот семья Тихона не спала. Павел с Андрейкой хоть и забрались на полати, а тоже, слышно было, не спали, о чем-то изредка перешептывались между собой. Старик так и сидел, положив руки на колени, около сына, уже не гладил его, а, свесив голову на грудь , думал и думал о чем-то нескончаемую думу-думушку. Это были воспоминания, связанные с сыном, с его первыми шагами, с первым выездом с отцом на пашню, с первым поздним возвращением домой с вечерок. Было все когда-то первое. Последние годы он уже не хватался за литовку, когда начинался сенокос, не брал в руки серп во время жатвы: совсем согнуло спину, и руки, когда-то сильные, мозолистые, с трудом удерживали ложку. Но когда поздней осенью на задах, за пригонами, на приготовленной еще посуху площадке начиналась молотьба, всегда выходил посмотреть на эту нелегкую, но радостную крестьянскую работу. Ведь это был результат работы всего лета, да что там лета, почитай, всего года. Подсушенные в риге снопы развязывали, расстилали, и начинался дробный перестук цепов. На току Тихон с Анисьей, да две дочери, да Павел, старший сын Тихона, в пять цепов обмолачивали настилку, чтобы потом, убрав солому, настелить следующую. «Не  лишними, ох, не лишними были бы тут рученьки-то мои», - думал старик, поворачивая их к себе, иссохшие, бессильные, и не замечал, как катятся по лицу, обгоняя друг друга, маленькие слезинки. Брал старик горстку намолоченного, отдувал полову, клал несколько зернышек в рот и, покатав по беззубому, старался проглотить. Крестился на восток: «…Хлеб наш насущный даждь нам днесь…Слава Тебе, Господи, за милость Твою, за щедрость Твою к нам, грешным. По доброте Твоей и нынче с хлебом будем». Вот и сидел сейчас около сына, изредка поднимая голову, как будто ждал: а вот вздохнет сейчас, глаза откроет да и поднимется.
          Мать Тихона, затеплив свечку, стояла на коленях перед образами, читала «Псалтирь», псалм за псалмом, псалм за псалмом. Ей некогда было пускаться в воспоминания, она делала последнее, что еще могла сделать для своего сына. Иногда молитве мешали слезы, она смахивала их рукавом и читала снова, зажигая следующую свечу от сгоревшей.
          Своей работой была занята и Анисья. Достав из сундука кусок белого полотна, приготовленного уже давно на такой же случай для свекра или свекрови, она шила саван для своего родного, любимого, единственного. Придет утро, Игнат гроб привезет, а до этого надо покойного обрядить. Вот уж тут слезы не прекращались, они падали на руки, на полотно, но плакала она сейчас уже молча. Как тут не вспомнить Некрасова, который, наверное, не раз видел такую картину:
                             Сшивая проворной иголкой
                             На саван куски полотна,
                             Как дождь, зарядивший надолго,
                             Негромко рыдает жена.
Горе, великое горе поселилось в этой семье, и не было ему ни конца, ни края.
                              Старуха умрет от кручины
                              Не жить и отцу твоему.
                              Береза в лесу без вершины –
                              Хозяйка без мужа в дому.
Вот и рухнула враз оставшаяся без хозяина семья, а ведь была до этого крепкой. Полученную на четыре мужских души землю делил обычно Тихон на три части: треть засевал пшеницей, треть рожью, а треть оставлял под пары. Получалось, что через каждые два года третья часть отдыхала, потом рожала два года подряд и снова отдыхала. Потому и не переводился  хлебушко у него в амбаре круглый год, случалось, и в недород с трудом, но натягивали до нови, но не ходили по займам. Только вот когда вторую лошадь покупал, пришлось с одной коровой остаться, да пяток овец продать. Экономили тогда на всем, берегли каждую копейку, нажитую от продажи молочного да огородного. Поддержкой была и поездка с Парамоном Егоровичем на ярмарку. Зато потом в Киркрае (Казахстан) выбрал Тихон Карьку из целого табуна лошадей. Хозяин только языком цокал: «Ти мой самай луччай лошид взял». Чтобы посеять овса для лошадей, проса да конопли, посадить картофель, арендовал Тихон у кого-нибудь из своих же безлошадных односельчан десятины три-четыре, выбирая участки поближе к своей земле, и не вылазили его лошадушки из хомутов ни зимой, ни летом. Зато и ходил за ними Тихон не меньше, чем Анисья за детвой. «Сам хоть голодом спать ложись, - говаривал он, - а скотинку накорми. Как ты ей дашь, так и она тебе ответит». Заботливый был мужик Тихон, хозяйственный.
            А вот сейчас все хозяйство свалилось на  Анисью да на Павла с Андрейкой. Старики – не помощники. Потеряв сына, иссыхали они и душой, и телом, вскоре слегли оба, да так, что ясно было – эти уже не поднимутся. И верно: великим постом ушли оба с разницей в каких-то две недели, и дом, до этого, казалось, полный жизнью, радостью какой-то житейской, вдруг опустел, затих, прищурился, как будто окна и те поменьше стали. Восьмеро в доме жили. Девки,  те еще при отце замуж выскочили, а тут за одну зиму да три покойника – это же  никому  не дай, Господи , доли такой. Весна вот на носу, пашня поспеет, а на чем ее пахать? Лошадей нет. Коров, правда, две, овец десяток, сена без лошадей и на ту зиму хватит. Но корова – для молока, а для пашни лошадь нужна, да еще и не одна. Ворочалась ночами Анисья, не спал Павел, да думой дела не повернешь и с места не сдвинешь. Ясно было только одно: как бы то ни было, но засеять хотя бы пару десятин надо, и помощником в этом мог быть только один - Игнат.
           Утром Анисья пошла к Игнату. Хмурилось небо в этот день. Лезли с востока тучи, темные, неласковые. Не раз уже начинал моросить надоедливый мелкий дождик, который сменялся из следующей тучи на снежок. Это отзимки. Река хоть и открылась  ото льда, но волны катила какие-то тяжелые, свинцовые. А с неба по-весеннему  раздавался то радостный крик  журавлиной стаи, то частый гусиный переклик,  у скворешен можно было увидеть войну серых с черными. Это хозяева домов изгоняли временных жильцов, незаконно захвативших скворешни. Весна наступала – зима сопротивлялась.
         Игнат был в пригоне. Он только что надавал скоту и сейчас граблями подбирал уроненные сенинки.
       - Здравствуй, Анисьюшка, здравствуй! – приветливо ответил он на ее «Здорово живешь, Игнат Матвеевич». – Проходи в дом, гостьей будешь.     
      - Так по гостям-то ходить, сам знаешь, мне сейчас некогда. Я ведь делом к тебе, с просьбой великой.
      - А давай, мы ее, великую-то, пополам разделим, - пошутил Игнат, - вот она и поменьше будет.
      - Ладно бы, если бы так. Только ты меня сначала выслушай, а то, может быть, делить-то не захочешь. Пусть уж Матрена меня простит, что я и в дом не захожу. Давай тут обсудим, и я домой пойду.
      - Говори, я слушаю, Игнат посерьезнел, отставил грабли в сторону и взялся за кисет.
      - Весна на носу, Игнат. Скоро пашня поспеет, пахать да сеять надо. Поможешь нам? Наши-то лошадушки, сам знаешь, где.
Игнат закончил сворачивать самокрутку, прикурил от спички, не торопясь отвечать, потом бросил ее, затоптав, взял Анисью за руку.
        - Пойдем, покажу.
       - Куда?
      - Пойдем, пойдем. Лошадей покажу.
Подошли. Лошади рыли носами в сене, выбирая что-то, более понравившееся.
      - Что видишь?
     -  Лошадей. Сено едят.
      - А еще что?
     - Ничего больше.
     - Ты посмотри, как едят. Они же по сенинке берут. Где, когда они силу наберут? Мне двенадцать десятин пахать надо, а лошади…Парамон, сволочь эта, две версты с них кнута не спускал, за шкуру свою да за товар боялся, а за ним и не гнался никто. Он же их запалил напрочь. Я в масляную неделю по всем улицам на бегунках катался, а нынче после этой гонки еще ни одну не запрягал даже, чтобы глызы вывезти. Смотри, вон куча лежит. Как я на них пахать буду? Три месяца вот отхаживаю да слезами обливаюсь. Дал я Тише лошадей, за деньгами погнался, а он свою голову потерял, вас лошадей лишил и меня без тягла оставил.
       - Игнат, опомнись! Тихон-то чем виноват?
       - Да не виню я его, это уж так, к слову сказал. Это Парамон толстопузый меня без лошадей оставил. Его бы запрячь да под кнут подставить, - он опять взялся за кисет.
       - Ладно, Игнат Матвеевич,  поняла. Пойду я.
     - Погоди, ну, погоди ты, Анисья, ведь с обидой уходишь. Скажешь, попросила, а он отказал. Не отказываю я. Сумею выправить лошадей – помогу, много не обещаюсь , но без  хлеба не останетесь. В амбаре-то как? Есть хлеб?
        - Хлеб есть. Но ведь пашня, как баба, рожать должна, а не бурьяном зарастать. Кланяйся Матрене. Да не забывайте нас, заходите, а то ведь с похорон не бывали.
Ушла. А Игнат еще долго стоял, пока самокрутка не догорела где-то уже по ту сторону зубов, припоминая Тихона, отца с матерью, и думал над тем, сможет ли он помочь Анисье. Кривил душой Игнат, ох, как кривил! Не были запалены лошади, это дорога чуть ли не тысячеверстная да с грузом утомила их. На первых порах, когда угонял Парамон от грабителей, он, и верно, кнута не спускал с них, но когда убедился что погони нет, утих и хоть про кнут не забывал, но лошади устали настолько, что это ременное лекарство на них не действовало. После , уже в своем пригоне, за двое-трое суток лошади отдохнули, на сене да на овсе выправились, и встречал весну Тихон без опаски. А вот по крестьянской привычке жалел он их и не хотел нагружать лишней, чужой работой. Сена давал им вдоволь, сколько съедят, потому и рылись они в нем, выбирая то, что им больше нравилось. Объедки переносил он в коровьи кормушки, коровы,получая на первое кормление солому,  с удовольствием съедали их, оставляя только сухие будылья. Но и их не выбрасывал Игнат, а переправлял овцам, которые сгрызали все дочиста. Месячное отсутствие лошадей не только приносило деньги за них, но и экономило корма, так что получали лошадушки в кормушки всегда только свеженькое, ели в охотку и были в добром теле и полной силе. Но вот не хотел Игнат силу эту терять на не нужной для него работе – помощи братовой семье. За помощь эту никакой платы ни запросить, ни взять он не мог: свои, родные, как-никак. А времени сколько потеряешь? А силы своей сколько угробишь? Ведь если хотя бы две десятины вспахать, это два дня затратить надо. Потом зернышко семенное из лукошка, что на плечах висит, по вспаханному разбросать надо, а это ведь двенадцать пудов. Потаскай-ка лукошко день-деньской на плечах да поразбрасывай – к вечеру ног чуять не будешь, и спину разломит. Вот тебе и третий день пропал. А тут своя пашня ждет, да по хозяйству всякие работы пригонные, их тоже никто за него не сделает. Вот тут и гадай – помогать или не помогать. Знал, что придется помочь, но размышлял, причину отыскивал, которая бы помогла отказать, и не находил. Не было причины, разве только заболеть на то время, но тогда Анисья будет лошадей просить. Павел-то уже большой, и пахал с отцом, и сеял, он и без Игната справится, только лошади нужны. А вот их-то давать без своего догляда – на это Игнат и вовсе решиться не мог. «Ладно, помогу, а Пашка в сенокос мне недели две отработает», - вот к такому выводу пришел  он.
        Заканчивался апрель, два дня всего осталось. Не раз уже выезжал Игнат в поле верхом, ходил по полосе, брал землю в кулак, смотрел, рассыпается ли. Казалось бы, рано еще сеять, да заноза эта торопила – помощь братская. И начинать в мае не хотелось: потом все лето маяться будешь. Завтра понедельник, но в понедельник тоже начинать не хотелось: не тот день. Кто же в понедельник великое дело – пахоту да сев – начинает, разве уж совсем бестолковый человек, который ни в сон, ни в чох, ни в сорочий грай не верит. Значит, послезавтра, во вторник, и начать надо, да начать с братниной пашни, три дня тут проковыряться, а тем временем и своя пашня как раз поспеет, самое время будет. На обратном пути заехал к Анисье.
       - Семена-то готовили?
      - Паша эти дни на грохоте очищал, в мешки засыпали, стоят вон в амбаре.
     - Во вторник выеду пахать. Где Тихон думал нынче сеять?
       - Он каждый год пшеничку по парам сеял. Пары на два ряда вспаханы у Высокого колка.
      - А-а, знаю, вот туда и поеду. В среду Павел сам пахать будет, а я вспаханное забросаю, в четверг забороним. Десятины две засеем.
          - Спасибо тебе, Игнат Матвеевич, за заботу о нас. Был бы Тихон живой, мы бы тебя и не беспокоили. – Анисья схватилась за запон да к глазам его, одно только упоминание имени Тихона выжимало слезы. Да что их было выжимать, когда они каждую минуту вот тут, у самого краешка.
Приехал Игнат к Высокому колку, когда солнышко только-только выглядывало из-за горизонта. «Кто рано встает, тому Бог подает», - говорили в народе, знал и Игнат об этом. Знал и то, что пахать по парам, да еще на два ряда вспаханным, будет легко, лошадей не перетомишь. Перепряг их из телеги в плуг, подкрутил барабан, уменьшая глубину вспашки, и началась вечная крестьянская работа – борозда за бороздой, гон за гоном. Хорошо налаженный плуг настолько легко резал землю, что Игнат подумал: «А тут ведь можно было и не пахать. Разбросай семена да заборони в два следа – вот тебе и вся работа. Но уж лучше вспахать, чтоб не было у Анисьи думки, что я поторопился и посеял по непаханному».
        На следующее утро пахал Павел, а Игнат, повесив на грудь лукошко, шагал по пашне и, широко размахивая рукой, пропускал зерно между пальцев, стараясь равномерно засевать то, что было вспахано вчера. После обеда он перешел уже на сегодняшнюю пахоту, и к вечеру две десятины были вспаханы и засеяны.
       - Тебе сколько лет будет нынче, Паша? – спросил он племяша.                  
       - Шестнадцать, дядя Игнат. А что?
       Через три-четыре года тебе в армию, стало быть, вот о чем я думаю. А тебе скажу другое: не  женись до армии. В солдатчине три года быть надо, а не всякая жена своего мужа дожидается. Вернешься – вот потом и выбирай. И еще одно: не бери чужедальнюю. Кто она, какая, да кто ее родители и какие – ты и знать не будешь. А бери свою деревенскую, тут мы у ней всю родовую до седьмого колена знаем, и кто, и какие.
         Павел засмеялся:
       - Еще до армии почти четыре года да армии три, а ты мне уже наказы даешь. Давай сделаем вот так : вернусь из армии, приду к тебе, и ты наставишь меня на путь-дорогу.
       - Я не наказы даю, а уберечь тебя от ошибки хочу. Я служил с дружком из Карасей. Он женатый в армию ушел, а вернулся, у него сын да дочь на печи растут, одному - второй год, другой - первый. Так вот бывает. Она ведь, жизнь-то, штука полосатая, то полоса яркая, радостная, а  то, как ночь, черна. Вот и ваша семья жила за Тихоном, как за каменной стеной, никакого горя не знала, а сейчас оборвалась , да так, что вас теперь самым маленьким ветром качать будет. Ладно, поедем домой, а завтра с утра вместе с Андрюшкой ко мне, заборонить завтра надо.
         Утром Игнат на пашню не поехал, доверил лошадей Павлу, и тот, уложив бороны на телегу, отправился на поле. На телеге лежала еще пила и топор.
         - А это зачем? – удивился Андрейка.
        - Рядом в колке березу свалило ветром. Мы очистим ее, распилим и домой привезем. На зиму все равно  дров пилить надо, а тут попутно. -  Бороньба – не пахота, лошадям легче, и Павел спешил, чтоб сэкономить время для березы, потому боронили без отдыха. Выточенная еще отцом пила легко вгрызалась в тело сырой березы, да вот только сил у малого помощника было пока еще маловато. Павел хитрил: отпилив несколько поленьев, взял топор и начал обрубать сучья, крупные перерубал пополам,  Андрейка волочил их на свободное место. Смена работы – тот же отдых.
        -  Андрюша, ты их в кучу не укладывай, они тяжелые, я потом уложу. Дотащишь, бросай и за другими.
Очистив половину, снова взялись за пилу, а через несколько поленьев – за сучья. Дружно жили ребята. Павел всегда по-братски заботился о малом, и тот отвечал ему свой детской любовью. Наконец, с березой покончили. На телегу положили сначала бороны зубьями вверх, а потом на них укладывали поленья. Береза на воз не ушла.
       - В следующий раз довезем. – Павел помог Андрейке взобраться наверх, а сам с вожжами в руках пошел рядом с телегой.
      - Залазь, Паша, тут места хватит, - приглашал Андрейка, но тот отмахивался.
      - Я же не пахал, за плугом не ходил, а верхом ездил, ноги не устали. Вот и сам прогуляюсь, и лошадям легче.
В половине дороги попал им навстречу дед Савелий, сосед,  даже земельные наделы их были рядом. Жил он со старухой вдвоем, детей почему-то не было. Садили небольшой огородик – много ли им надо? – да засевал старик от земельного пая, данного на одну мужскую душу, половину. Огородик еще вспахивал легоньким одноконным плужком на своей Сивухе, по годам, похоже было, чуть ли не его ровеснице, а пашню последние лет пять не пахал. Разбрасывал семена на непаханую прошлогоднюю стерню и заборанивал в два следа. Невелик был урожай от такого посева, но им хватало, не бедствовали и у людей не просили, свой хлеб на столе был. Ехал старик сейчас пашню посмотреть, да и встретил посевщиков.
       - Что, ребятки, неуж отсеялись?
       - Отсеялись, дедушка, сейчас вот заборонили.
       - Вроде бы, рановато?
       - Дядя Игнат помогал, это уж как он распорядился.
      - Поспешил маленько Игнат, поспешил, земелюшка-то еще холодновата, должно быть. Ну, да ему спешить приходится, чтобы вам помочь и себе вовремя посеять. Сколько засеяли-то?
       - Две десятины.
        - На парах сеяли?
      - На парах.
      - Доброе дело. Пары-то у Тихона двойные, у него хлебец-то всегда родился. Много паров-то осталось? Три десятины? Много еще. Березу хоть не с корня пилили? А то лесник осерчать может.
      - Нет, дедушка, ее ветром выворотило.
      - Ну, и ладно. Поезжайте с Богом. Постой-ка, Паша, матери скажи, пусть вечерком к нам зайдет.
      - Скажу.
   Шел Павел, ворочал в голове мысли, пока ее молодые, неустоявшиеся, но уже приходилось по-взрослому, по-мужски задумываться над тем, как жить дальше. Понимал – без лошади – хана, без лошади хозяином не станешь: ни вспахать, ни посеять, ни дров привезти. К дяде Игнату этот раз обратились, ладно – помог. Но  ведь каждый день обращаться не будешь, а она, кормилица крестьянская, не только каждый день, а каждый час нужна. Но тут опять другое у него не складывалось. Вот купи лошадь сегодня – это хорошо будет. А на какие шиши ее купить, если она стоит столько же, сколько четыре коровы, а у них только две. Овчушек продать? Так они и на одну корову не потянут, а если и потянут, то получится, что, кроме лошади, у них в хозяйстве никакого скота не будет, весь за лошадь уйдет. Да и работать на ней кто будет? Андрейка через три года, когда Павел в армию уйдет, еще мал будет, не пахарь и не посевщик. Мать? Так ей избной да огородной работы по самую маковку. А солдатчина-то велика, долгих три года тянется, так что лошадь тут без хозяина останется, а мать с Андрейкой – без коровы-кормилицы. Вот и гадай сейчас, что лучше: хоть верть да круть, хоть круть да верть – все плохо. Был бы отец, он со своим житейским опытом нашел бы  - выход, а у него, у Павла, какой опыт, коль он свои шестнадцать лет все по отцовской указке делал, и ни о чем думать не надо было. Посоветоваться бы с кем, с тем же дедом Сергеем, так что он может подсказать, коль всю жизнь с хлеба на квас перебивается, доброго хозяйства никогда не имел. С дядей Игнатом? Этот нашел бы, наверное, какой-то совет добрый, да не лежала Павлова душа к нему, ему казалось, что дядя в каждом деле прежде всего свою выгоду ищет, а не то, что другому человеку нужно. Он заехал во двор, сбросил дрова у дровяника и на минутку зашел в дом.
     - Мама, дед Сергей просил вечером зайти.
     - Ладно, схожу.
     - Я лошадей отведу.
    -  Да не забудь поблагодарить Игната Матвеевича, да не один раз. --
Игнат встретил у ворот.
     _ Ну  как, заборонили? – он любовно оглаживал лошадей. – Касатушки мои, наработались досыта. Сейчас я вас овсом накормлю.
     -  Они ели, дядя Игнат. Там рядом, в колке, ветром березу свалило.
     - Видел я ее . Вот поеду на пашню, так испилю, там дров в ней не на одну неделю хватит.
     - А мы ее испилили, я половину уже привез.
     - Вот как! Ну, огольцы, обогнали меня, а я на нее рассчитывал.
     - Пока пилили, я  на рядно им овса насыпал, брал с собой, они и наелись.
     - Наелись – это хорошо, а вот березу я, видимо, проморгал. Заезжай во двор.
Выпряг Павел лошадей, нахваливая, какие они работные да умные, не раз благодарил дядюшку за помощь и за лошадей, догадываясь, что маслом лились эти слова в уши Игната, а на душе было скверно. Слова эти были каким-то унижением перед дядей, показывали немалую зависимость от его доброты, да и видел он, как покривился тот, узнав о испиленной березе, видно было, как жалел даровые дрова.
     - Сколько там паров-то еще осталось?
     - Тятя говорил, что их пять десятин, так что три осталось.
      -  Скажи матери, что я их себе засею. Нечего парам бурьяном зарастать. Вам они не нужны, так как на пахоту да бороньбу опять лошадей надо, а я завтра свою пашню пахать буду. Начнется сейчас для лошадушек работа ежедневная до соленого пота.
    -  Скажу, дядя Игнат. Спасибо тебе еще раз за помощь твою и низкий поклон тебе за это. – И поклонился Павел, переломил в себе гнездившуюся где-то в глубине души неприязнь к дядюшке. – Пойду я. Бывайте к нам в гости.
У ворот уже догнал его еще раз наказ:
     - Не забудь, скажи матери про пары.
     - Не  забуду.
Шел домой и в мыслях своих удивлялся самому себе: как так произошло, что за эти посевные дни ни разу не вспомнил о своих дружках-товарищах, о девчонках, на чьи пляски смотрел он с удовольствием каждый вечер, ни песен в вечернюю пору, ни щебета птичьего не слышал, не видел, как распускается лист на березах, хотя по целому дню находился около лесов – все заслонила работа, все наглухо закрыла. «Вот, видимо, какая она, доля мужицкая, доля крестьянина-хлебороба. Одна радость у него – сеять хлеб, убирать хлеб, испеченный класть на стол да есть и видеть, как вся семья ест и ест досыта. В  хлебе вся радость. А все остальное – это только приложение к нему. У пьяницы радость – первая стопка, у хлебороба – первый сноп. – И засмеялся над собой: мужиком становлюсь.»
      Мать, услышав про  наказ Игната, удивилась:
     - Куда ему еще земли? У него и так нахватано и слева, и справа. Всю весну на пашне живет, домой не ездит, чтоб лошадей не маять. Спать ложится, один глаз спит – другой на пашню смотрит. Жать хлеба, бывает, шестерых поденщиков нанимает. Снопы возит дольше всех, молотит больше всех, а тут еще наши пары ему в глаза залезли. Да ладно, пусть берет, нам они в этот год все равно не нужны, поднимется сорняк, зарастут бурьяном. Управляйся, а я к деду Сергею схожу.
     Вернулась от соседа Анисья в полном расстройстве.
     - Поторопился язык мой Игнату ответить, засеет, уберет и в свой амбар засыплет. А дед Сергей другое предлагает: две десятины он себе засеял бы, а одну нам, нашими семенами. Пахать не будет: Сивуха – не пахарь. Заборонит в два следа, а когда сожнем, снопы вывезет. У него пашня уже пять лет не пахана, по жнивью сеет да в два следа боронит. Пудов по двадцать берет, а на парах, говорит он, меньше сорока не будет. Нашей работы – только сжать. Да я бы ему с лапочками это пары отдала, только Игната обидеть нельзя, потом к нему ни за какой мелочью не сунешься.
      - Мама, зачем нам столько посева? Его ведь убирать надо будет, а жнецы у нас ты да я, Андрейку жать не поставишь. Да и старого хлеба в амбаре еще немало.
     - Сынко мой милый! Родной мой! Запомни, хлеба много никогда не бывает, он годами лежать может, если сухой засыпан.
     - У нас ведь ржи еще десятина, отец в августе сеял. Я мимо ехал, так видел десятинку-то, зеленая стоит.
     - И ржи в амбаре место найдется. А дед Сергей как узнал, что Игнат пары берет, засмеялся и говорит: «Видно, не хватает ему своей землицы. Что ж, пусть две десятины берет, а третью я все-таки для тебя засею. А мне ты дашь жнивья, где в прошлом году у Тихона пшеничка росла. Та земля в позапрошлом году парами была, в прошлом году вспахана, работала только одно лето, а моя землица пять лет не пахана. Думаю, на твоей жниве лучше вырастет. Осенью на ней же с десятину ржи посей. Не боись, Анисьюшка, что места в амбаре не хватит, хлебу всегда место найдется. А коль будет  что лишнее, в уезде едоков много – купят. Тебе сейчас каждую копейку двумя руками держать придется, потому как лошадь нужна. Ты вот со скотом расставаться будешь, на лошадь собирать будешь, потому как без лошади не хозяйство – пустырь. Вот и этот хлебушко, что на этой десятинке вырастет, продашь, все добавка к твоим копейкам будет.» А ты, Паша, про лошадь думал?
     - Я, мама, сейчас про все думаю. Навоз вот вывозить на пашню надо – лошадь нужна, сенокос придет – тут бы и две не мешали, сенокоска у нас есть,  хлеб сожнем – снопы возить. Куда ни сунься – везде лошадь. Придется, видно, кой с которой скотинкой расставаться.
     - Придется, сынок. Правда, коровушек, которые перезимовали да к лету на травку вышли, по весне продают только три человека: сонливый, ленивый да немощный.
     А зачем весной? Если мы двух продадим, одну оставим, нам этих денег все равно не хватит. Пусть они пасутся, за лето мы от них что-то получим, телят выкормим, коровы с быками подружатся. Вот осенью мы и продадим их и цену возьмем не меньше. Телят продадим, собирать копейки будем. Пусть не год, пусть два уйдет у нас на это. Потом я в армию уйду, а Андрейка подрастет, что-то и он на лошади уже сделать сможет, да и ты к ней привыкнешь и съездишь, куда надо. А там и я вернусь, и заживем, - и обнял Павел мать. – Заживем еще, родная моя! А теперь будем переставать горевать, а будем жить да работать.
     Заплакала Анисья - близко лежат бабьи слезы – обняла сына.
     - Милый ты мой! Опора моя!
Жидковаты еще  были плечи и руки у опоры. Но знала она, что год от  года станут они крепче, надежнее. А крестьянскую работу, занимаясь ею с отцом с семи лет, знал Павел хорошо и порядок, что за чем делать, тоже знал, так что надеяться было на кого. Андрейке восемь, он последыш, на неге рос, любил его Тихон, не загружал работой. Правда, и у него были уже свои постоянные дела: коров по вечерам встретить, в стаях да пригонах навоз убрать, во дворе чистоту наводить. А  последние две весны бороньбу на пашне они с Павлом пополам делили. Тихон шел с лукошком, широкими взмахами руки засевал полосу-кормилицу, и, когда было засеяно с десятину, наступал черед бороновальщиков. В отличие от других мужиков, которые боронили тоже в два следа, но вдоль пахоты, Тихон боронил поперек, считая, что так меньше остается наверху не забороненного зерна. И правда, рос на его полосе хлеб густой да колосистый, получше, чем у соседей. Мужики смеялись: «Ты, Тихон, какую-то словинку знаешь, должно быть. Почему у тебя хлеба лучше моих стоят?» - «Знаю одну, - отшучивался он. – Как ты к земле, так и она к тебе. Земля-то ведь женщина, она рожать должна. Вот ты и гладь ее почаще да поласковей, она на твою ласку добром и отзовется, родит да  вырастит.»
      Шел май, самый трудный из весенних месяцев, так как каждый день каждый мужик на пашне: пахота, сев да бороньба. Вот и дед Сергей выехал на Сивухе, как только рассвело., на телеге борона да четыре мешка зерна. Подъехал к Анисьиному двору, окликнул:
     - Соседка! Где работники твои? Где зерно? Пора бы и на пашню.
     - Здесь мы, дед Сергей, - выскочил Павел из сеней. - Готовы мы, и зерно готово.
Вытащили со двора два мешка, по три пуда в каждом будет. Анисья подбежала. Взялись с Павлом за концы у мешка, дед, вроде бы, и немного помог, а залетел мешок на телегу птицей, за ним другой. Тут же и лукошко уложили. Андрейка с корзиной выскочил. Уселись. Тронулись. А  Анисья еще долго смотрела вслед и крестила удаляющуюся подводу. «Господи Иисусе Христе, спаси и сохрани детей моих. Помоги им, Господи, в делах их.»
Прошлые весны семью свою вот так же провожала, но уезжали ребятки с отцом, и не было тогда никаких тревог в голове ее, а сегодня поехали со стариком-соседом, которому и быть-то бы на пашне надо только в тихую погоду, чтоб ветром не унесло. Потому и тревожилась, а как они там будут да что сделают.
     - А ребятишки что? Они едут на пашню, едут работать, а о работе этой пока и не думают, головами по сторонам крутят, где что увидят – обсуждают. Вот стайка чирков пролетела, должно быть, на Моховое болото спешат. Там вон косуля из лесу выскочила на дорогу, но увидела подводу, да и обратно в лес – только ее и видели. Вон у дороги на березе свежая затесь. Спрыгнул Андрейка, сбегал посмотреть, бежит или нет березовка.
     - Дедушка, а мы пустой кувшин под березовку взяли. Подставим?
     - Раз взяли, почему и не подставить. Березовка-то сейчас самая сладкая.
     - А тятя говорил, что березовый сок силу человеку дает.
     - И то верно. Ведь сок-то этот откуда? Его береза из земли берет, а земля-матушка силу имеет огромную. Посмотри-ка, сколько на ней городов да деревень понастроено, а она все это на себе носит. Посмотри-ка, сколько на ней лесов да полей с хлебом, А что их питает, где они эту силу берут, чтоб расти? Опять же из нее, земелюшки нашей. И это каждый год все растет и зреет, а силы в земле не убывает. Стало быть, сила-то в ней действительно богатырская. Вот эту силу она вместе с соком и человеку дает, чтоб он сильный был, чтоб он ее, кормилицу нашу, холил да лелеял, а она за это человека кормит. Вот у вас в огороде что садите? И картошку, и репу, и овощи всякие-перевсякие. А кто им силу для роста дает? Кто каждый год хлеб дает? Да все она, наша земля-кормилица. Только одно надо, чтоб человек ей покланялся, попахал-покопал, посадил-пополол, если сухо – напоил бы ее – вот она на эту ласку и отзовется, сама тебя напоит и накормит. А тут еще солнышко ей помогает. Вот у вас в голбце случается, что картошка ростки пускает? Случается, конечно. А какие они цветом-то? Правильно – белые. Да они свету не видели, и жизни им там, в голбце, нет. И не родит там картошка без света. Правда, если все лето ее не вытаскивать, она родит. Но какие там картофелины будут? С горошину. Или вон цветки в горнице, есть ведь у матери какие-то, что у окошек стоят? Посмотрите, куда они наклонились? К окну, к свету.  Всему, что на земле растет, солнышко нужно, от него и свет, и тепло, оно жизнь дает, а земля силу.
Разговорился старый, намолчался, видно, со старухой своей, вот и выкладывал новым слушателям мысли-думушки свои, днем да ночью не один раз обдуманные. А заодно и поучения старого человека к малым успевал сказать, на путь праведный направить.
      - Мы к солнцу да земле как обращаемся? Говорим: солнышко–батюшка да земелюшка–матушка – и не единым словом недобрым их не поминаем. У вас вот сейчас вашего солнышка не стало, обогревать вас, вроде бы, и некому, но неверно так думать: матушка, Слава Тебе, Господи, жива, и тепла, и силы на вас у нее хватит, только берегите ее, слова ей поперек никакого не скажите. Она вам сейчас и за солнышко, и за землю.
     Вот и пашня. Зерно, посеянное Игнатом, еще не взошло. Надо было спешить рассеять взятые два мешка до его приезда. Понимал Павел, что Игнат будет недоволен, но согласился с матерью, что хлеба лишнего не бывает, да и мечта о лошади заставляла сеять еще. А вот к дяде Игнату после этого ни с какой просьбой не сунуться, потому как от паров почти десятину отнимут. Дед распорядился:
      - Пока мы с Павлушей одну загонку пройдем, ты, Андрюша, возьми топор да под какую-то березу свой кувшин подставь. Потом из березовых сучьев три колышка сделай, мы их воткнем там, где наш сев закончится. Вернешься – запрягай Сивуху и борони за нами в три следа: сеем по непаханым парам, так что надо зернышко в землю-матушку надежно упрятать
      - Может быть, сначала   твое посеем?
    - Нет, Паша. Я ведь как бы в должниках, раз на вашей земле сеять собрался, так сначала надо с долгом рассчитаться, а уж потом и свое сеять. С отцом-то ты севал?
     - Сеяли мы. Лукошко отец на меня давно надел, так что эту работу я знаю, и как оно на шею давит, тоже знаю.
Шли по пашне два посевщика, захватывали из лукошка горсть за горстью, широкими взмахами осеменяли землю, чтобы после радоваться всходам, выброшенному колосу, уже поспевшему полю, что волнами колышется даже под легким августовским ветерком. Хлеб! Это святое для всякого человека слово! Чтобы получить его, много труда надо положить, много пота пролить. Но труд этот радует человека с тех пор, когда он научился добывать его. «В поте лица своего  будешь ты добывать хлеб свой», - говорил Бог Адаму, изгоняя его из рая. Добывать! Добывают и уголь, и алмазы, и золото, но что стоят они перед крошкой хлеба? Ничего! Без хлеба не добудешь ни золота, ни алмазов. «Хлеб – всему голова», - гласит народная мудрость. И как же радуется сердце крестьянина, когда хлеб уже сжат, обмолочен, провеян, и он засыпает его в свой амбар.  И как  радуется сердце жены его, когда она достает из печи свежеиспеченные, подрумяненные калачи или булки и кладет их на стол. Вся семья, будь она хоть того больше, с великой радостью смотрит на этот хлеб, а хозяин, отламывая следующую краюху, мысленно говорит: «Слава Тебе, Господи!  Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» Нет ничего на свете, что  по ценности своей могло бы сравниться с хлебом. Посевщики заканчивали второй мешок, когда подъехал Игнат. Бросив вожжи на землю, он чуть ли не бегом направился к ним и еще издали закричал:
     - Вы что это делаете-то? Вы зачем тут сеете? – Он запыхался и, подойдя к Павлу, зло заговорил: «Я что тебе, засранец , говорил? Я говорил, что эту землю для себя засею. Ты матери сказал?»
     - Сказал,  А дедушка предложил еще посеять, пусть по непаханому. Вот второй мешок заканчиваем, остальное твое.
     - Остальное! А сколько его осталось, остального-то? С гулькин нос!
     - Больше двух десятин осталось.
     - Больше двух! Что-то у тебя десятины-то больно маленькие. Я вам за что помог? Чтоб землю эту взять да для себя засеять. А сейчас вы чем со мной рассчитываться будете?
     - Игнат Матвеевич, - вмешался дед Сергей, - перестань на парня кричать. Ты лучше на меня поори, это ведь  я посоветовал Анисье еще десятинку засеять. И плату с них за помощь свою ты зря требуешь: это ведь семья родного брата твоего без хозяина осталась. Братская помощь это, разве за нее платят?
     - Тебя, старого пердуна,  никто и не спрашивает, так что не встревай, твое дело тут десятое, – оборвал его Игнат. – Ты-то тут как оказался сбоку-припеку? Ты за какую плату работаешь?
     - Родители твои были люди  уважаемые, так ты их не позорь, что не научили тебя со стариками разговаривать. Я здесь тоже за землю. Помогу вот засеять да заборонить, а Анисья мне прошлогоднего жнивья пару десятин даст. Я на ней четыре мешка разбросаю, забороню в два следа, и мне хватит. Жнивья-то у них с прошлой осени десять десятин лежит, и пахать его они не будут, потому как хоть всю семью запряги, плуг-то они не потянут.
      - Вот и не вякай, ты тоже за землю нанялся, а меня судишь.
     - Так ведь то жнивье так и так стоять будет да бурьяном зарастать.
     - Будет или не  будет – не твое дело. Сколько, Пашка, семян осталось?
      - А вот по лукошку еще насыплем, эту загонку до конца пройдем и все. Так что ты на краю нашего посева стоишь.
Ничего не ответил Игнат, повернулся и пошел, что-то бурча себе под нос. Ясно было, что разгневан он до предела, и за какой-либо помощью обращаться к нему было бесполезно: не будет помощи ни платной, ни бесплатной. Дед с Павлом досеяли и, оставив Андрейку боронить, перешли на другую сторону паров, где лежало прошлогоднее жнивье. Хорошо жал Тихон в прошлую осень: ни одного колоска не было на полосе, да и солома была срезана на высоту ладони и ниже. Хлеб хозяину – солома скоту. Сквозь такую низкую стерню все зернышки до земли просыплются, да и боронить легко: солома борону не забьет. И  пошли посевщики опять друг за другом – дед впереди, Павел сзади, – широко разбрасывая зерна, краем заднего засева чуть перекрывая край переднего. А Игнат пахал без отдыха, не давая лошадям даже маленькой передышки. Сколько ни смотрели, не видели, чтоб он остановился закурить или попить. Было понятно, что его так гнало: эти две десятины были дополнительной работой, ведь там ждала своя земля. Гнал не высказанный до конца гнев на то, что Павел отрезал еще десятину от этого куска, и он срывал этот гнев на лошадях, подстегивая то одну , то другую кнутом, хотя во время пахоты пахари обычно кнутом не пользуются. Дед и то посочувствовал чужим лошадям:
      - Крепко осерчал Игнат Матвеевич за эту десятинку. Запалит он сегодня лошадушек, а на них и завтра работать надо. Вот она, Паша, жадность-то до чего доводит: ни себя, ни скотинку  не жалеет. - Андрейка давно уже боронил за ними. Дед не раз ходил проверить, как борона перемешивает зерно с землей, и каждый раз возвращался довольный. «Слава Богу, все ладно выходит. Земелька-то вон какая. Этак дня через три-четыре, гляди, так и проклюнется. -  Когда был рассеян первый мешок его зерна, старик остановил ребят:
     - Стой, мои хорошие! Самим отдохнуть надо, да и Сивуха-старуха отдыха просит. Время полуденное, обедать пора. А потом и за вторую половину браться. Три мешка мы рассеяли, три осталось. Помоги нам, Господи, сегодня всю работу закончить. 
       - Деда, я березовку принесу?
      - Неси давай, напьемся.  прибавим силы земной. – Мальчишка умчался. Обратно он шел медленно, держа кувшин обеими руками и еще издали закричал:
     - Кувшин-то полнехонек! Надо было ведро подставить, тогда бы мы и Сивуху березовкой напоили. – Напились, а березовки еще полкувшина.
     - Сбегай-ка, Андрюша, напой дядю Игната. – Мальчишка заупрямился.
     - Не хочу я к нему идти, он сердится на нас.
     - Нельзя так, голубь, он дядя твой родной, помог вот вам, да и пить, наверное, хочет, только некогда ему. Побегай. – Обратно бежал Андрейка, размахивая кувшином.
     - Во! Все выпил!
     - И что он тебе сказал? – спросил Павел.
     - Ничего не сказал. Выпил молчком и кувшин подал, а потом снова за вожжи взялся. Вон, посмотрите. – Все посмотрели туда – Игнат пахал.
      Пообедали плотно. Немало наклала Анисья посевщикам, да и Настасья Митревна, дедова старуха, не поскупилась. Знали они, куда едут старый да малые, знали и работу эту нелегкую, знали и то, что добрая еда да отдых обеденный силы прибавляет, вот и старались хотя бы стряпней своей поддержать их.
     - Ты, поди, устал, Паша, а то так завтра досеем.
     - Нет, дедушка, я пока ел – отдохнул.
     - Так оно у молодых-то. И у меня так было, что как бы ни устал, а пока ел – вот и отдохнул. А сейчас не то: лежишь – устал, а пока встаешь  – еще больше устал. Ставь, Андрюша, свой кувшин снова под березу, да продолжать нашу работу будем с Божьей помощью. - Второй да третий мешки после обеда рассеяли как-то быстро, а вот когда взялись за последний, тут постепенно и усталость подкралась. Павел чувствовал, как больно плечу, надавленному лямкой от лукошка. Он передвинул ее на шею, но тогда лямка стала мешать размаху руки, и он вернул лямку на место. Мешок, одинаковый с прежними, казался вдвое больше, и зерно в нем никак не кончалось. Видел он, что и дед уже не ходит по жнивью прямо, а иной раз качает его то влево, то вправо, и тогда он решился.
    - Деда, давайте передохнем немного, попьем силы земной, перекусим чуток, потом и досеем. Солнышко еще не село, успеем закончить.
     - Я давно хотел это предложить, пока этот мешок не начинали, да что-то стыдновато было.
Расстелили рядно, разложили продукты, да с шутками, да с разговорами и перекусили, хотя и не очень хотелось: недавно ели. А потом и силы земной напились. Каких-то полчаса на это всего-то и ушло, а ведь легко стало, и боль в плече куда-то исчезла, и дед, глядя на ребятишек, вроде бы, помолодел. Да вот так с шутками да с радостью за сделанное и закончили работу. -  Слава Отцу, и Сыну. и Святаму Духу, - перекрестился дед, повернувшись на восток. – Спасибо Тебе, Христе Боже наш, за то, что дал нам силы  сделать работу эту . Устали, конечно, ребятишки, ну да за ночь к утру отдохнете, и я как-нибудь за два дня отлежусь, зато работу мы сделали годовую. она раз в год делается.
    Стали укладываться на телегу, запрягли Сивуху, тяжело поводившую боками. А от дальнего конца пашни донеслось:
      - Паш –ка-а-а!
Глянули: Игнат машет рукой, Павел, стало быть, ему нужен. Хотелось-не-хотелось – пришлось идти: дядя зовет, родной дядя, не сосед какой-нибудь.
      - Ты вот что, - заговорил Игнат, когда Павел подошел к нему, - завтра вместе с Андрюхой давайте ко мне. Ты сеять поможешь, а он с моим Васькой боронить будет. Земля-то поспела, сейчас не каждый день, а каждый час дорог. Весенний день год кормит.
      - Мы хотели завтра матери в огороде помочь.
     - Мать с огородом и одна справится, а вы ко мне. Моя-то пара лошадей у вас три дня работала, вот и я вас дня на три парой зову. Огород – не пашня, там на неделю позже посадишь – на неделю позже уберешь, а на пашне опаздывать нельзя: без хлеба останешься. «Кто-то, может быть, и останется, только не ты, - подумал Павел. – У тебя в амбаре лет на пять, наверное, хватит. – Но вслух ответил:
     - Ладно, придем. Когда поедем?
     - А  как солнце всходить будет, так мы уже первый мешок досевать будем. Вот и рассчитывай.
     С опущенной головой возвращался Павел к своим, думая об Игнате: сейчас он за эту помощь нас все лето мутырить будет. И идти не мило, и отказаться нельзя. Дорого въедут нам Игнатовы лошадушки. Уж надо было по непаханным парам посеять да хорошо заборонить, –  и сам над собой засмеялся. – А на чем боронить? Они всей семьей борону не утащат. Если зятевей попросить, так у них свое хозяйство. Вышла девка замуж – считай, отрезанный ломоть. Помощи от нее в прежнюю семью не жди, потому как все дела в хозяйстве вершит мужик. И мать жалко было, что одна она в огороде мучиться будет. Его прежде, чем садить, еще и вспахать или вскопать надо.
     -  Что ты, Пашенька, не весел? Что головушку повесил? – шуткой встретил его дед Сергей. – Аль услышал слово неприветливое? Куда сейчас хочет запрячь тебя дядя Игнат, под пахоту или под посев? – Павел рассказал о требовании Игната, и старик возмутился. – Вот ненасытный! Ведь своих два пая, на себя да на сына. Это же десять десятин! Сейчас вот еще пары ваши взял, а свою землю пока не трогает. Погоди, я думаю, он и жнивью покоя не даст, засеет все. Вы вчера березу всю испилили?
     - Всю.
     - А погрузили тоже всю?
     - Нет, половину только, тонкомер весь там лежит.
     - Давайте ка, ребятки, уложим дрова на телегу. Чем нам самим на Сивухе ехать, так пусть она дровишки привезет, а мы и пешком дойдем. У вас ноги молодые, дошагают, а я уж как-нибудь возле вас перебьюсь. – Склали дрова и пошагали рядом с телегой, меряя дорогу уставшими за день ногами.
      - Деда, - это Андрейка, - а детей у вас разве не было?
     - Как не было? Четверо было, да нет ни одного: двое маленькими умерли, еще в пеленках были, двух вырастили, сына да дочь, да не дал им Господь веку. Ванюшка в солдатах остался навечно, только бумагу похоронную прислали, а Евгеньюшка при родах умерла, родить не могла.
     - А что вы из сиротского дома не взяли? Там, говорят, много и больших, и маленьких.
     - Э-э-э, дружок, чужого взять – это дело не простое. К нему ведь привыкнуть надо, сердцем прикипеть, а как прикипишь, коли кровь-то в нем  не твоя. Это у редких родителей получается. А мы еще ждали, может быть, свой будет, и не заметили, что годы-то ушли. Давай, мы с Митревной тебя возьмем? Пойдешь к нам жить?
Андрейка засмеялся.
     - Я не сирота, у меня мама есть да Паша.
     - Вот то-то и оно. Мама у человека дороже всего, а ваша мама так и вовсе. Чтобы вас вырастить, ей еще долго слезы на кулак мотать придется, берегите ее, как сможете, потому как вас сейчас каждым ветром качать будет. А про приемного сына я вам  расскажу. Когда это было – не знаю, я от стариков слышал, а те, наверное, от своих стариков, вот так это от одних к другим передается и былью становится.
     Жил мужик молодой с хозяюшкой, и год, и два, и сколько-то еще жили. Но не было у них детей , да и только. Мать у мужика умерла, пришло время –  отец тоже умирать собрался. И вот тут-то, перед смертью, позвал он сына. Оставляю, говорит, тебя, сын мой, хозяйствуй, я тебя учил этому. Да помни три наказа: первое – не води дружбу с барином, второе – не сказывай всю правду жене, а третье – не бери сына приемного в дом. Выполнишь – будет в доме твоем согласие и покой. Нарушишь – горя хлебнешь досыта и больше. С тем и умер. Остался сын, хозяйничает, и все-то у них есть, и вареное, и печеное, но нет чего-то . да и только. Нет ребенка в доме, а без ребячьего крика в доме, как без коровьего мыка в пригоне – пустота. Придется, думает мужик, отцовский наказ нарушить. Поговорили с хозяйкой и решили они взять сынка из сиротского дома. Взяли – ожил дом. Сначала, конечно, и плач детский, и пеленки, а потом – года-то идут – и топоток пошел, и смех детский зараздавался. Не нарадуются отец с матерью на богоданного. Мужик этот в зимнее время – зимой свободнее – охотой увлекаться стал, зайчишку там или глухаришка принесет – все сыну забава, а им радость. А тут барин молодой в родительское гнездо вернулся, и оказалось, что он охотник большой с ружьем походить. Уж где и как они слапшились – не знаю, но пословица говорит, что лысый лысого далеко видит или рыбак рыбака видит издалека. Слапшились, стало быть, и что ни день – на охоту. Мужик, конечно, к барину со всем уважением, ваше благородие и прочее, а барин к нему, конечно, Гришка и Гришка. Известно, у бар все слуги  - Пашки да Машки. А барин-то сокола привез и брал его с собой на охоту реденько. Сокол-то – птица охотницкая, ей зайца или лису взять – пара пустяков. Пожил барин сколько-то, обратно в города собрался, а мужик думает, как бы у барина сокола этого потихоньку забрать. Каким путем он это сделал – не узнато, но принес домой и где-то в стаях посадил его в клетку, а сам вышел на гумно, застрелил ворону, отеребил и принес жене. Вот, говорит, я у барина сокола убил, опали его да  суп свари. Из него, говорят, очень вкусный суп, только баре едят. Хозяйке сразу же соль понадобилась, как будто она у ней срочно кончилась, побежала к соседке.
     - Дай мне соли, соседушка, у меня кончилась.
     - Кончилась? А что ты варишь?
     - Ой! И не говори! У меня сам-то сокола у барина убил, так вот сварю. Говорят, что уж суп-то из него больно вкусный.
Вот ведь как, ребятки, сказано-то прежде было: скажи только курице, а она всей улице. К вечеру вся деревня знала, что мужик этот господского сокола убил. Донеслось, конечно, и до барина. Послал он слуг, те схватили мужика под руки и представили перед барином.
     - Правда, - спрашивает барин, - что ты моего сокола убил?
     - Правда.
     - А знаешь ли ты, что тебе завтра утром голову отрубят за это?
     - Знаю.
     - А раз знаешь – живи последнюю ночь.
Утром помост сколотили, поставили на него чурбан здоровенный, топор воткнули. Народу кругом – тьма, по приказу господскому всех согнали от мала до велика, чтобы все видели, как барин с ослушниками поступает. Пусть смотрят да казнятся. Завели мужика на помост, руки за спиной связали, рубаха содрана – гол до пояса. Тут и барин на помост поднялся.
     - Вот смотрите, - говорит он народу, - я с этим человеком подружился, на охоту ходил, добычу пополам делили, а он, варнак такой-сякой, зло на меня умыслил, сокола моего убил. А потому повелеваю за такое злодейство отрубить ему голову. Я палачей среди дворовых не держу, вызываю из вас охотника на это дело и обещаю уплатить ему вот эти деньги. – Вынул из кармана сотенную и показал народу. – Кто отрубит варнаку голову – сразу получит. - Не видели мужики таких денег, в руках никогда не держали, но не вышел никто и на деньги не позарился. Другую бумажку достал барин, вдвое плату увеличил – молчит народ. Тогда барин выхватил целую папушу сотенных.
     - Вот, говорит, все получит тот, кто волю мою исполнит. - Тогда сын того мужика, приемный-то сын, - он вырос уже, больше отца стал – и шепчет матери: «Давай, мама, мы сами тяте голову отрубим, деньги-то хоть нам достанутся.» – А та только плачет, слова вымолвить не может. Шагнул парень вперед.
     - Я согласен.
Взглянул на него мужик и усмехнулся – это он наказ отца вспомнил, а потом обратился к барину:
     - Ваше, - говорит, сиятельство, дозвольте перед смертью слово к народу молвить? – тот головой кивнул. -   Люди добрые, перед смертью своей  отец три наказа мне оставил. Первый – не брать сына премного в дом. Нарушил я этот наказ – взял сына из сиротского дома, потому как своего не было, и  скучно было в доме нашем без ребячьего смеха. Не зря взял: посмотрите-ка, какой славный парень вырос. Второй наказ – не водить дружбу с барином, и его я нарушил, вы слышали, как его сиятельство о нашей дружбе говорили. А третий наказ – не сказывать всю правду жене. И это я нарушил, но только потому, что хотел проверить, правильны ли первые два. Не убивал я барского сокола, он у меня в стайке в клетке сидит. Обманул я только одного человека – жену свою, за что и прошу у ней прощения при всех. Ваше сиятельство, простите и вы, что доставил вам беспокойство немалое, но надо было мне убедиться в правоте наказов отцовских. А вам, люди добрые, я только один наказ оставляю: не разрушайте того, что отцы нам оставили. Их наказы да наша совесть и честь, честное имя свое – это дороже всякого богатства. А сейчас, сынок, руби  голову мою неповинную. -  Встал он на колени, голову на чурбан положил и шею вытянул. – Господи, прости мне грехи мои, видишь, безвинно погибаю.      
        А барин отправил челядь свою за соколом и, когда те принесли, приказал развязать мужика, обнял, расцеловал и деньгами наградил. Вот тут и сказке конец, а кто слушал, тот молодец.
     - Деда, а сын-то его как? Они снова вместе жить стали?
       - А вот про это я не знаю. Вы будете дальше жить, может быть, и конец другой придумаете. А вот что знаю, то знаю: что сын родной за отца, что отец за сына родного всегда готовы жизнь отдать, потому что кровь-то у них одна. Вот мы и дошли до дома.
        Дома Павел рассказал матери все про Игната: и то, как он рассердился из-за паров, и как работал целый день, не жалея лошадей, и какое задание дал им назавтра. Анисья поплакала даже, вытирая слезы запоном, попеняла, было, деверю заочно за жадность его, но тут же оборвала себя.
     - А что делать-то, Паша? Нету у нас ни Тиши, защиты нашей, ни лошадушек. На нас самый малосильный наступить может, и мы не брыкнемся. Придется помогать Игнату, да не раз, а, может быть, десять раз: нам к нему тоже не раз обращаться придется. Дрова на зиму нужны. Напилить мы их сами напилим, а вывозить как? Хлеб, коли бог даст, сожнем, а снопы с пашни на ком возить? К кому, кроме Игната, мы обратимся, коль у всех свое хозяйство? Кому о нас забота есть? Вот и придется, пока свое тягло не заведем, на Игната батрачить не только лето, а круглый год. Погоди, он не только вас, но и меня в свою работу запрягать будет. И куда хватает? Хоть бы семья большая была, а то только Матрена да Васька. Ладно, хватит о нем, давайте-ка ужинать да спать ложиться, а то утром Игнат поднимет вас ни свет ни заря.
     - Вечером, когда легли спать. Андрейка, видимо, вспомнив слова деда, спросил:
     - Паша , а почему он говорил, что нас сейчас и малым ветром качать будет?
      - Да это так говорится только. Он хотел сказать, что сейчас тяти у нас нет, так и защиты никакой нет. Только это неправда, у нас мама, а мама – всегда защитит.
     - Она нас от всего защитит?
     - От всего-всего. А ты почему это спросил?
     - Не понял, вот и спросил. Я всегда у тебя про непонятное спрашиваю.
     - А сейчас понял?
     - Понял. Мама – защита наша. Она меня и от Саньки Маслова защитит, а то он верзила, а оплеуху мне тогда навешал.
     - Что ты мне не сказал?
     - Так я про нее давно забыл.
     - Больше не навешает. Спи давай, понятливый ты мой. – Обнял Павел брата, и через минуту оба посапывали носами, умаявшись за день.
       Ночью приснился Андрюшке какой-то страшный сон. Идут они с Павлом каким-то огромным полем, даже не полем, а степью без конца и края. Дорога уходит вдаль, суживаясь к горизонту. И кругом, куда ни глянь, ни лесочка, ни кустика. И вдруг откуда-то налетел страшимый ветрище. Он свалил мальчишек на землю и покатил по степи, как кусты перекати-поля.
      - Паша, спаси меня! – кричит Андрейка, но тот, сколько ни тянулся, не мог достать до него. А ветер катил и катил их.
     - Постарайся остаться на животе и прижмись к земле! – кричит Павел, но ветер, не давая прижаться, переворачивает и снова катит.
     - Мама! – кричит Андрейка. – Мама!
Откуда-то вдруг появилась Анисья. Она встала навстречу ветру, раскинула крыльями  руки, как Моисей перед водами, когда их настигало фараоново войско. «Ветер-ветрило, не трогай сынов моих милых. Остановись!» И наступила тишина. – Андрейка проснулся от того, что Павел толкал его в бок.
     - Андрюша, проснись! Ты что кричал, маму звал?
     - Ага-а! Нас ветер понес!
     - Спи. И ветра нет, и мама с нами, и я с тобой. – Павел снова обнял брата.
     -  Угадала Анисья: Игнат заехал за ребятами, когда начало брезжить. Васька, уткнувшись носом в какую-то одежку, спал на телеге между мешками, на которых лежали две бороны. Два лукошка одно в другом привязаны сзади, но их бряк не прерывал утренний сон мальчишки. «Добавь-ка, Анисья, пару калачей или булку, а то Матрена моя, вроде бы, поскупилась». Та минутным делом вынесла пару калачей и корчажку переваренного и сквашенного молока, завязанного тряпкой.
      Поехали. Лошади, плохо отдохнувшие за ночь  от вчерашней работы, бежали плохо, и Игнат подторапливал их вожжами, правда, кнут в руки не брал, хоть и лежал он рядом. Майские утра еще холодные, Мальчишки не раз спрыгивали с телеги и пускались за ней бегом, чтобы согреться. Только Васька, которого отец укрыл рядном, так и спал между мешками. «Неуж дядя Игнат думает все мешки рассеять? – думал Павел, глядя на мешки, их было десять. – Мы вчера шесть рассеяли, и то хватило по самое не могу.  А десять мешков – это будет уже через край досыта. Конечно, он хочет их все рассеять, не будет же на пашне оставлять. Только где сеять-то? Если он вчера даже все наши пары вспахал, так туда всего четыре мешка надо. А остальное куда? У него же земля еще не пахана. Везет, значит, знает, куда, это его дело.»
      Рассвело полностью, хотя до восхода солнца было еще долго. Над падью белым одеялом стелился туман, а в придорожном колке начинался пока еще слабый щебет. Ни на  одной полосе, мимо которых ехали, не было ни телег, ни посевщиков, да и на дороге ни впереди, ни сзади не видно было подвод, они были первыми. «Вот она , жадность-то, до чего доводит, ни себя, ни скотинку не жалеет», - припомнились ему слова деда, сказанные вчера.
     - Ты, дядя Игнат, все вспахал вчера?
     - Нет, лошади не потянули. Да и меня самого по сторонам качать стало. Я домой в потемках вернулся. Ничего, засеем и непаханные, пары чистые, на два ряда паханы.
      - А еще где сеять будем?
     - Найдем, - коротко ответил Игнат, да таким тоном, что продолжать разговор не стоило, и Павел замолчал.
       Первые лучи брызнули, когда посевщики заканчивали второй мешок. Лямка пока еще несильно резала плечо, правда, хотелось и есть – дома поели наспех, на ходу, а тут и Игнат подъехал – и пить. Думалось: «Сейчас бы силы земной добрую кружку», – но он знал, что березовку пить сегодня, должно быть, не придется, потому что на предложение Андрейки поставить кувшин под березу Игнат буркнул: «Некогда нам кувшины ставить да чаи распивать». Лукошко за лукошком, загонка за загонкой… Насыпай, шагай, разбрасывай…да еще следи, не хмурится ли хозяин, нравится ли ему твой сев. Не раз ходил Игнат проверить, как там бороновщики, не оставляют ли они незабороненное зерно, останавливал их, что-то выговаривал строго и опять шагал загонку за загонкой. Наконец, вот оно последнее лукошко и последняя загонка паров. Вот и бороны проходят последний круг. Уф! Павел снял лукошко с онемевшего плеча, повел руками в стороны, разминая их, а Игнат расстилал рядно, буркнув: «Вот сейчас и позавтракать можно».
     Ребята слезли с лошадей, подошли враскорячку – устала сделка -  уселись вокруг рядна. Игнат и тут увидел непорядок. «А лошадей кто прибирать будет? Выпрягите, хомуты снимите, а узды оставьте, только удила освободите. Проведите вон в ложбину, пусть тоже позавтракают».
     Завтракали. Ломали Анисьины калачи, запивая их холодным сквашенным молоком, корчажку которого Тихон закопал в землю, еще когда приехали. Матренину булку, испеченную, должно быть, дня три-четыре назад, Игнат отложил. «Мастерица Анисья  калачи печь, сами в рот просятся, - нахваливал он, едва ворочая во рту откушенный кусок. – А вот моя Матренушка сколь ни печет, что-то у нее все не так получается: то с одного бока пригорело, то с другого не допеклось. Пусть ее булка полежит, после промнемся, так и она за чистую белку сойдет». Едва закончили есть, Игнат заторопил: «Ведите коней, мы сейчас им на спины мешки положим и к жнивью. Его там еще восемь десятин осталось. Зачем ему впустую лежать да бурьяном зарастать?  Вот там мы эти шесть мешков и рассеем. А ты, Андрюха, сбегай к березе, подставь кувшин».  – «Прав был дед, - подумал Павел, - что не оставит в покое дядя жнивье наше, засеет. Ну и пусть, все равно пахать его, под пары пускать – не на чем». И снова началось то же самое: лукошко за лукошком, загонка за загонкой. После третьего мешка, рассеянного на жнивье, Павла уже качало, он не подавал вида, но когда закончили четвертый, попросил:
     - Давай, дядя Игнат, передохнем?
     - Давай, пожалуй.
Размачивали в березовке Матренину булку , которая должна была за чистую белку сойти, да заблудилась, видно , не по той дорожке пошла, плохо лез в горло подожженный мокрый кусок. Четыре вареных яйца достал Игнат из корзины, каждому по одному, вот эти проскочили не только белкой, но и сизой ласточкой. Закончили обед. На сей раз Игнат не торопил, давал отдохнуть и отдыхал сам.
     - Дядя Игнат, а зачем тебе столько хлеба?7 – насмелился Павел. – Ведь семья-то у тебя всего три человека. А если урожай будет, ты только с нашей земли больше трехсот пудов соберешь.
      Игнат, заворачивая самокрутку, криво усмехнулся, а отвечать не спешил, сначала спрятал кисет, высек искру на зашаявший трут, прикурил и только потом заговорил:
       - Заленый ты еще, Павел, чтобы о хлебе судить, не знаешь еще цену ему. Я его вырастил немало, но одно скажу, а ты на всю жизнь запомни: хлеба лишнего не бывает. Сколько бы ни было его в амбаре или в амбарах – лишнего там нет. Верно, трое нас всего, и, вроде бы, в прошлом году намолотил я, Слава Богу, а в амбаре у меня сейчас  - только-только до нови дотянуть да семена. Все поели.
     Кривил, ох, как кривил Игнат душой своей, когда говорил, что весь прошлогодний урожай  поели они своей семьей. Ни за что бы не съесть его было, если бы даже скоту кормить. Но не принято было тогда хлебом скот угощать. Лошадям, правда, доставался овес, которым их начинали подкармливать с февраля, готовя к тяжелым весенним работам. Отруби от муки съедали телята или поросята, а хлеб берегли, ни зернышка не терялось, только курам доставались какие-нибудь отсевки-отвейки после очистки. А хлеба в большущем амбаре у Игната действительно было мало. Этой весной, к концу великого поста, целых две недели не знал он ни сна, ни покоя. После смерти Тихона его надел снился ему каждую ночь, вот когда, видно, было еще задумано засеять и свой пай, и братнину землю. Понимал, что в случае урожая будет он в больших королях, потому амбар надо освободить. Раз десять нагружал он на две подводы пудов по двадцать пять и ехал на Шоринскую вальцовку, а потом вез муку в волость на рынок. Волость была огромная, но едва ли половина жителей занималась хлебопашеством, все остальные жили с базара. Продавцов муки было немало, но Игнат и тут нашел выход: он совсем немного сбавил цену, и покупатели, привлеченные дешевизной, разбирали его муку за короткое время. Близилась Пасха, а на праздничную стряпню предпочитали волостные стряпухи вот эту, Шоринскую сеянку, которую почему-то называли крупчаткой. Однажды к Игнату подошел старик.
     - Неладно, парень,  делаешь. Зачем цену ломаешь? Зачем продаешь дешевле, нам мешаешь?
     - Я своим торгую, из своего амбара. Почем вы продаете – дело ваше. Вот продам все – вы после этого хоть в три раза дороже воротите, мешать не буду. Так что пойди отсюда, старче, сам знаешь, куда…
Проглотил старик обиду, дрожащим голосом ответил:
      - Похоже, плохо тебя родители учили, как со старым людями разговаривать. Я-то пойду, а ты смотри, как бы другие мужики кучей к тебе не подошли. Они – не я, они по-другому могут объяснить тебе то, что я сказал.  - Игнат продал муку и на обратном пути заехал к знакомому лавочнику. Вот тут ему повезло: тот согласился брать у него муку оптом, только пришлось цену еще чуть-чуть убавить. Тот же лавочник согласился обменивать все эти бумажные деньги на золотые империалы, и по возвращении домой Игнат надежно упрятывал их в захоронку, о которой ни сын, ни жена ничего не знали. С тех пор и задерживался он в волости всего на каких-нибудь полчаса и снова возвращался домой, сидя на мешках с отрубями. Лавочник хотел купить и их, но Игнат не продавал, а вез домой, и на этом корме телята и поросята росли, как на дрожжах. Вот потому и был пуст амбар его, потому и засевал надел брата и свой, рассчитывая, что добрый урожай даст ему возможность еще больше пополнить захоронку желтыми кружочками.
      И снова пошли по жнивью. Горсть – взмах… горсть – взмах…А лямка давила на плечо все сильнее, и казалось, что в лукошко высыпан сразу весь мешок. Но всему приходит конец – закончилось зерно, когда уже начались сумеряшки. «Слава Тебе, Господи! – перекрестился Игнат. – Бог даст, завтра остальное засеем, а уж потом и за свою землю возьмусь. Завтра, Паша (не Пашка!), снова за вами заеду, засеем жниву. А чтобы полегче было, позову кого-нибудь из должников своих, которые с Рождества мой хлеб едят».
      - Лучше двух, - подсказал Павел. - тут еще  пять десятин осталось.
     - Хе, двух! А платить им да кормить кто будет? Ничего, справимся и втроем. Мы сегодня с тобой около пяти десятин осилили, а втроем-то это будет нам вместо игры.
«Хороша игра, - подумал Павел. – Я так наигрался, что ни ног, ни рук не чую. Завтра, выходит, снова играть будем, а тут дядя за свой надел возьмется и, наверняка, туда играть позовет. Потом сенокос подойдет, и в той игре, я думаю, мне место найдется, да и с Андрейкой вместе. А мама так и будет одна на хозяйстве колотиться. Да, дорого обходится нам дядина помощь». –Вот такие мысли толкали друг друга в его голове, пока он брел к становищу. Два лукошка, связанные за лямки , висели на левом плече, до правого нельзя было дотронуться – надавило. Игнат, наказав собираться, к стану не пошел, он обходил оставшееся незасеянным жнивье, прикидывал, где, что и как, решив десятин до трех засеять овсом для лошадей. Осматривал и думал о Павле: «Смотри-ка ты, ведь выдержал, стервец! Я думал, его только на половину хватит, бросит, сядет, а он до конца дотерпел. Вон идет, нога за ногу плетет. Ничего, отдохнет, зато узнает, как он, хлебушко-то, достается. Тихон, конечно, его не неволил, слабину давал, а мне некогда о слабине думать. Завтра бы вот со жнивьем справиться, а там и к себе, на свою пашню. Там ведь тоже не за день, а, дай Бог, за неделю управиться. Только бы урожая дал Господь.»
      Всю дорогу Игнат говорил, поучал ребят, что надо делать да как. И видно было по разговору его, что совсем не до наставлений отеческих ему, а день сегодняшний такой удачный, доволен был работой выполненной, и это толкало его на разговорчивость. Обращаясь к Павлу, называл его Пашей и даже Андрейку как-то назвал Андрюшей. Теперь это был не хмурь-мужик, а заботливый отец со своими, пусть и неродными, сыновьями.
        Мать ждала детей у ворот.
     - Что так долго-то? Ты,  Игнат Матвеевич, по себе ребят не равняй. У тебя силы на семерых хватит, а они дети еще. Смотри-ка, уехали на рассвете да приехали затемно.
      - Не расстраивайся, Анисья, не расстраивайся. Задержались, потому как не торопились, поработаем да отдохнем, поработаем да отдохнем – вот и припозднились. Готовь ребят, утром снова заеду.
      - Как снова? У них дома работы выше крыши, - заикнулась, было, Анисья, но Игнат уже не слышал, понукнул лошадей, да и был таков. В избе уже дала Анисья гневу своему. – Нашел батраков! Две десятины вспахал да засеял, так теперь за это все лето на него гнись. Где сегодня сеяли? – Павел сказал. -  А завтра где? Он что, все жнивье засеять хочет? – Павел кивнул. – Ну, жадина! Ну, жадина! Да куда он тогда хлеб сыпать будет? На уборку, ладно, он опять десять поденщиков созовет, на молотьбу тоже. А ведь хлеб-то надо прибирать. Он что, думает его в амбар через потолок сыпать? И куда потом с ним, коль у него пршлогоднего, наверное, еще пол-амбара.
      - Он говорит, что амбар пустой, что только семена остались, а едового только до нови хватит.
     - Врет! Двадцать человек не съест, сколько у него было. Вот разве продал он его, потому и амбар пустой. Давайте-ка ужинать да спать, - видела Анисья, что Андрейка уже носом клевал. – Вы на пашне-то хоть ели? Что вам Матрена наклала? – Узнав, что Матренино угощение было в подгорелой булке да вареных яйцах, возмутилась еще больше. – Мужик на пашню едет да троих ребят с собой везет, а она подгорелую булку да по яйцу им кладет? Ну, погоди, встречусь я с тобой! А Игнату скажу, пусть едет на пашню один.
      - Нет, мама, – мы поедем. Тут вот дрова возить надо будет, потом снопы, а к кому мы за помощью пойдем? Опять же к нему обращаться придется. Нынешнее лето мы у него из ярма не вылезем, а  если зимой удастся лошадь купить, вот тогда и отказать сможем.  – Плакала Анисья, понимала, что прав Павел, смотрела, как борясь со сном, едят дети, и представляла,  насколько труден будет этот год для их семьи без Тихона, без лошадей. Где найти отдушину? Кто поможет?  Не было на это ответа, и надеяться можно было только на Божию милость да на руки свои и терпение свое. Выйдя из-за стола, Павел поинтересовался:
        - С огородом-то как, мама? Что-то посадила?
      - Ой, Пашенька! Я из-за Игната-то и забыла про радость свою рассказать. На вечеру уже Гриша, малый-то зять, с сабаном приехал, а с ним Маша с  Дашей да сватья Тоня  пришли. Я семянку-то еще вчера достала, пусть согреется, а завтра думала уж на непаханное садить. А что, земля в огороде мягкая, все равно вырастет. Сейчас все  в поле, пахать никого не позовешь, и хоть бы за деньги, все равно никто не поедет. А тут Гриша пашет , а мы вчетвером под плуг садим, да так за час-другой всю картошку и посадили. Я уж говорю ему: «Как тебя, родной мой, Бог надоумил приехать? Смотри-ка, как ты меня спас, а я ведь уже по непаханному садить собралась». А сватья отвечает: «Это я над ним утром рапорядилась, чтоб он на пашне пораньше бросил, не опоздал, успеет еще. У нас ведь земли-то один пай, на одного мужика. У сватьи, говорю ему, огород вспахать надо. Даше велела Марию позвать, вот и явились мы к тебе,  хоть и незваные, но гости». Ох, уж и благодарила я их всех! У меня в огороде сейчас только гряды остались, а с ними я за день-два вот только как расправлюсь.
      Отлегло у Павла, свалилась огородная забота о матери, и через несколько минут он спал, уставший донельзя и успокоенный материнской радостью. 
     Утро начиналось, как и предыдущее. Забрезжило, а Игнатовы кони уже зафыркали у ворот.
     - Принесла нелегкая, - ворчала Анисья, - не даст ребятам ни поспать, ни   поесть. – А из-за окна уже донеслось:
     - Парни, хватит нежиться, пашня зовет.
     - Погоди ты, Игнат Матвеевич, - высунулась в створку Анисья. – дай хоть им поесть, а то голодные уедут. Ты же  до завтрака не одну загонку засеять заставишь. Ешьте, родные мои, - а сама  подавала на стол одну за другой картовные шанежки, только что испеченные в печи.
      - Так на пашне-то, Анисья, еда вкуснее, поработаешь до поту, так и поешь в охоту.
      - Знаю я охоту твою, едала Матренины булки, ими только гвозди забивать, - говорила тихонько, чтоб не слышал Игнат, а то на всю жизнь обидится. - Ты, Андрюша, кувшин-то не бери, а возьми вон лагушку – в нее ведро входит – да подставь под березу снова. Березовка в ней не нагреется, захотите попить – вон она, холодная.
     - Так дядя Тихон не дает, говорит, что некогда.
      - Да что он, на самом-то деле, совсем рехнулся? Ужо погоди, я ему выскажу. - Ребята торопливо жевали, а Анисья укладывала в корзину продукты: опять корчажку переваренного и сквашенного молока и целых пять только что испеченных калачей. – Вы почаще отдыха требуйте. Он семижильный, выдюжит, а вам отдых нужен.
      - У него потребуешь! – засмеялся Павел. – Мы ведь батраки, мама, а для батраков закон такой: если хозяин работает с тобой да сядет отдохнуть, так ты еще поработай и только потом отдыхать садись.
     Собрались, вышли. Оказалось, что Игнат подъехал сегодня на двух телегах. На первой сидел он, а между мешками опять спал Васька, укрытый рядном. На второй телеге тоже  лежали мешки и сидели два мужика. Один из них Санька Кривой (до сорока лет дожил мужик, а его все еще  Санькой звали), семью имел немалую: шестеро детей мал-мала-меньше сидели по лавкам, рты голодные разевали, как галчата. Не было у него в хозяйстве ни лошади, ни коровы: все съели-проели. Земля, как и всем в селе, была дана ему, да только не обрабатывал он ее, сдавал в аренду. Деньги, полученные за аренду, прямой дорогой уходили в кабак или к Парамону в лавку, а на те, что оставались в кармане у спящего Саньки, пьяного вдрызг, Палага, жена его, немедленно покупала у своих же соседей несколько мешков зерна. Иногда плату за аренду, по тайной договоренности с ней. мужики отдавали зерном. Так накапливался небольшой запас, которого едва хватало до Рождества. За эту зерновую плату доставалось Палаге  от Саньки по полной мере, не  один день ходила она, украшенная синяками и под левым, и под правым глазом, но заботы о хлебе, о детях своих не бросала: она была матерью их. Не занимаясь землей, ходил Санька круглый год по всему селу, нанимаясь на   работу, а расчет вечером получал всегда один – бутылку. Второй мужик – Степан Киселев – лошадь имел, надел свой – два пая – обрабатывал, и что его заставило на сей раз оторваться от своей земли – было непонятно, возможно, потребовались деньги. Анисья вынесла корзину, а Павел поставил на телегу лагушку.
     - Это зачем? – удивился Игнат.
     - Березовку поточить. Напьемся.
     - Мы что, березовку пить едем или сеять?
     - Одно другому не мешает, - возразила Анисья. – Ты уж, Игнат Матвеевич , не супротивничай, дозволь им лагушку подставить. Березовка через неделю не побежит, ее только весной пьют. А это вот, - она поставила корзину на телегу, - молоко да калачи.
      -  О, вот за это спасибо тебе огромное, Анисьюшка, - и расплылся в широкой улыбке. – Твоими калачами сытого кормить, так и то с охотой есть будет. С огородом-то как7 Поправилась?
       - Поправилась.
     - Ну, и Слава Богу! Матрена вон в доме мыть собралась, может быть, поможешь?
     - Нет уж, Игнат Матвеевич. Матрене своей скажи, пусть поменьше лежит, а побольше шевелится, а я тебе не батрачка. На тебя вон ребятишки мои который день с пашни не вылазят, ты их сейчас до конца сева не отпустишь, а если еще и я к тебе в работницы уйду, так у нас хозяйство только колом подпереть останется.
      Передернуло Игната от услышанных слов, но ничего не ответил он, понукнул лошадь, и покатили опять на работу крестьянскую, на пашню хлебородную. Павел прикидывал: «Вчера мы десять мешков рассеяли. Сегодня он четырнадцать взял, стало быть, наше жнивье все засеять собрался. Но сегодня на двоих только по семь мешков, все-таки легче будет. А вот Андрейке с Васькой туго придется, ни минуты отдыха не будет. – Пока  лукошки насыпали, развязывали мешки, Андрейка, не спрашивая разрешения, вместе с Васькой убежал подставлять лагушку.
      - Недолго копайтесь там! – крикнул им вслед Игнат. 
     - Так боронить-то нечего, мы еще загонку не прошли, - вмешался Павел.
Ничего не ответил Игнат, что-то не везло ему сегодня: то Анисья возражала, то вот Павел со своими словами вылез. Возражений он не терпел, а ответить Павлу не смог: тот прав был. И пошли посевщики один за другим, четверо пошли. Радовалась душа Игнатова: «Этак мы, пожалуй, стерню-то сегодня засеем и на мои пары переберемся. Пары я по Тихонову примеру тоже на два ряда пахать стал, они чистые стоят, их и  пахать не надо. А то пока их пашешь, четыре дня пройдет, а время уходит. Сейчас земелюшка в самый раз поспела, прогрелась родная, на ней всходы на третий день появятся.» Загонка за загонкой…загонка за загонкой…уж и солнышко высоко поднялось, а Игнат не останавливался и про завтрак забыл, было, да когда насыпали следующие лукошки, Санька напомнил:
       - Ты Игнат, нас кормить-то не думаешь? – и хохотнул. – Хотел цыган свою лошадь научить без корма жить, так она подохла, а нам бы еще пожить надо да на тебя поработать.
     - Давайте остановимся. Я ведь , мужики, за работой о еде забываю, вы уж простите меня.
     - Бог простит. Это ты от жадности, Игнат. Живете втроем, а тебе надо не просто много, а очень много. – Не лез Санька за словом в карман, что думал, то и говорил. Знал, что сейчас не он от Игната зависит, а Игнат от него. Тот в нем нуждается, в работнике дешевом, почему и резал прямо. Игнат промолчал. На рядно выставили все, что было приготовлено Матреной и Анисьей. Андрейку послали за лагушкой, но Павел остановил: «Сиди, я схожу: она тяжелая». Ели мужики Анисьины калачи, запивали варенцом, нахваливали, и приятно было слышать ребятам ее эти похвалы. После еды напились силы земной и, завернув из самосада папиросины толщиной в палец, закурили, задымили густо. Павел снова унес лагушку под березу, а когда вернулся, Игнат уже поднимал мужиков: «Поели, покурили, пора и за дело браться». Уж очень ему хотелось засеять жнивье сегодня. Если до еды ходил он сзади, изредка посматривая, как сеют нанятые, то теперь встал передом: как он пойдет, так и другие за ним потянутся, отставать не будут. Бороновальщикам оставил строгий наказ: «Не дремлите, погоняйте, поторапливайте лошадей, а то далеко отстали».
     Когда закончили засевать жнивье, до заката еще оставалось час-полтора, а на телеге лежали два непочатых мешка.
      - Сейчас ко мне на пары перейдем и эти мешки рассеем. Пахать я их не буду, время поджимает, там пахоты еще на жниве немало.
     - Ты что, Игнат? – возмутился Санька. – Мы целый день из-под лукошка не вылазим, плечо надавило так, что за неделю не отдохнет, а ты нас снова под лукошко.
      - Так мешки-то остались. Мне их домой везти, что ли?
     - Как привез, так и увезешь. Двенадцать мешков рассеяли, а тебе все мало.
     - Мы с Павлом вчера десять рассеяли, по пять на брата, а сегодня только по три. Бросим их сейчас лошадям на спины и за какой-то час рассеем. Тут работы осталось с гулькин нос, одни разговоры только, по полмешка на каждого. Как ты, Степан , думаешь? – Тот ничего не ответил, только плечами пожал. Крепко, видно, прижало мужика, крайне деньги понадобились, коль свою пашню оставил, по найму пошел. Нанялся – продался, делай, что велят и сколько велят. Рассеяли спорные мешки и поехали и довольные, и недовольные, каждый со своими думами, со своими надеждами. Павел вез домой более пол-лагушки березовки и заранее представлял, как обрадуется мать не столько этой силе земной, сколько сыновней заботе о ней. Андрейка скис. Эти дни с раннего утра да до позднего вечера на лошажьей спине вперед-назад по полосе измотали мальчишку, и сейчас голова кружилась, а в глазах мелькало и мелькало жнивье под копытами лошадей. У Игната в голове была сплошная арифметика: он высчитывал десятины да семена. Завтра надо было досевать свои пары, а там оставалось столько же жнивы. Он в отличие от Тихона, делил землю не на три части, а на две, половину засевал нынче, а вторую пускал под пары. И вот сейчас он думал над тем , а не засеять ли и ее так же. Правда, урожай будет меньше, чем был бы на паханой земле, но успокаивал себя тем, что засеял землю Тихона, значит, намолотит куда как больше. Об уборке и молотьбе он не думал: тех, кто зимами занимал у него хлеб, в селе было много, только позови – все прибегут, и жать, и молотить будут. А вот коль соберется он да купит жнейку-самосброску, тогда ему только бабы нужны будут снопы вязать, а от жнецов и отказаться можно. В мечтах виделся уже второй амбар, срубленный так, что между бревнами нож не просунешь. И засыпан он доверху ядреной золотистой пшеницей, которая потом превратится в муку, а мука в золотые кружочки, и весь урожай уместится в одной горсти. Засмеялся над собой: «Медведь-то где-то еще в лесу ходит, а я уже шкуру снял и продал. Перестань-ка, мужик, лучше о завтрашнем дне думай. Если пары не пахать да жнивье не пахать, так завтра бы можно все засеять. Только кого-то двух мужиков позвать надо. У Степана спрошу, поедет ли он завтра, Саньку, конечно, в сторону. Позову двух, да с их лошадями,
да с их бороноволоками, так мы завтра всю работу закончим». Вот так размышлял, молчал всю дорогу Игнат и только у Анисьиных ворот спросил:
     - Ты, Степан, завтра поедешь еще на день?
     - Поеду, - коротко ответил тот, помолчал, а потом тихонько добавил:
      - Только больно уж дешево платишь ты, Игнат Матвеевич. Хоть бы полтину добавил. Мне на своей земле работать надо, а я вот тут, у тебя в батраках.
     - Дешево? Ты тоже всю жизнь за сабан держишься, знаешь, каким трудом нам, крестьянам, каждая копейка достается. Смотрел я на тебя сегодня, грех такого работника отпускать. Ладно, будет тебе еще полтина.
     - А меня что не зовешь, Игнат? – вмешался Санька. – Я что, рылом не вышел?
     - Тебе, Санька, еще долго учиться надо, чтобы работать, как Степан, да и язык до половины обрезать, чтобы знал он, кому и что говорить надо. Сейчас получишь свою бутылку и кати на все четыре, а дорогу к моему дому забудь и зимой, и летом. Сегодня выпьешь, завтра опохмелиться надо, а нечем будет. На коленях ко мне приползешь, только я тебя больше и за одну рюмку не возьму.
     - А я, может быть, и пить твою бутылку не стану. - Игнат захохотал.
     - Ты? Не станешь? Да я думаю, что ты ее и до дому не донесешь, по дороге выпьешь.
Плюнул Санька под ноги, уселся на телегу с другого бока, поехали.
       А Степан молчал не зря. Еще тем летом занял он денег у Парамона Егоровича с условием, что в течение года рассчитается полностью. Тот не отказал, но поставил условие: если рассчитается Степан за год, то платит вместо четырех золотых пять, а если хоть день на второй год перевалит, тогда шесть монет. Срок заканчивался через месяц, а у Степана по-прежнему не было ни копейки. Вот и искал мужик любую возможность хоть что-то да иметь, хоть какую-то часть отдать, а потом новую отсрочку просить. Парамон долги выколачивать умел: вел он дружбу с волостным приставом, и тот, прихватив с собой двух сидельцев, описывал хозяйство должника и распродавал его, возвращая долги Парамону вместе с процентами и не забывая при этом изрядную мзду в свой карман положить. На днях зашел, было,  Степан в лавку к Парамону, хотел отсрочку попросить до нового урожая, да не успел. Едва увидев Степана, Парамон запел медовым голосом:
     - Что-то ты, Степа, меня совсем забыл и лавку мою по той стороне улицы обходишь? Через месяц у тебя срок кончается, а ты за год ни копейки не вернул, - и подковырнул потихоньку. - Копишь, должно быть, чтоб все и враз отдать? Что ж, похвальное дело! Срок-то помнишь?
      - Помню, Парамон Егорович. Все помню: и срок, и долг. Я ведь по этому делу и зашел, дай мне время, отложь уплату до нового хлеба. Соберу, продам – рассчитаюсь, а  через месяц – ну, никак не смогу. Прояви милость, Парамон Егорович, отсрочь долг, мне сейчас никак не извернуться.
     - Ты что, Степан? – построжал Парамон. – Ты, когда деньги брал, со сроком согласен был? Ты обещал мне, что разобьешься, но расплатишься. А сейчас тебе отсрочка понадобилась? Нет, Степан Трофимович, придет последний день – деньги мне на стол, да не какую-нибудь часть, а полностью, до копейки. Я Сергея Ивановича – так звали пристава – беспокоить не хочу и хозяйство твое рушить тоже не хочу, да смотри, как бы не пришлось. Знаю, что не все у тебя в порядке, знаю, что деньги тебе сейчас нужны и немалые, но  они и мне нужны, мне их в оборот пускать надо. Так что давай, мужик, расчет готовь, срок подходит. – Ведь знал, конечно, знал Парамон о Степановой беде. В середине апреля скот стали уже выпускать из пригонов, но не в табун, а так, на волю вольную. Пусть походят, разомнутся, кой-где прошлогоднюю травку сорвут – все корма меньше надо. Степанова корова забрела в какую-то  бочажину, увязла там, а потом утонула в ледяной воде. А через день заявилась дочь с тремя ребятишками. Мужа она похоронила еще осенью – его в бурю задавило деревом в лесу, – зиму так и оставалась в доме свекра, но по весне заворчал старик. Кто она,  сноха-то? Не пахарь, не сеятель, кухонные да дворовые дела только делать, так с этим справиться может свекровь, крепкая еще старуха. На пашне работу сделает свекор, силы у него на двоих. А ей что тут делать? Пошли придирки, мелкие ссоры, которые разгорались и в крупные перерастали. Поняла Елена, что лишней стала она в этом доме и детва ее тут лишняя – хлебоеды. А деться куда? Найти где-то угол, избенку-развалюху, да в нее? Нет, это уж никак не подойдет: ее топить надо, а дрова где? Ребятишкам каждый день есть надо, а еда где? Кто их там, в этой избушке, накормит да согреет? Может быть, замуж снова выйти? Так навряд ли на троих малолеток жених найдется. Разве только вдовец какой лет под полсотни, одиночка. А ей всего двадцать пять, она только-только по-настоящему-то бабой стала. Как она уговаривала своего милого, как убеждала! «Ваня, давай отделимся от стариков. Давай купим какой-нибудь домишко да жить там будем. И скот у нас свой будет, и пашня своя, и все-все наше, родное». - «Ты что говоришь, Аленушка? Домишко купим? А на что? Ты в моих руках за эти годы хоть одну копейку видела? А в своем хозяйстве все свое иметь надо от серпа да до телеги и лошади. Откуда нам это, с какого неба упадет? Вон ложки на столе и те покупать надо вместе с чашками. А тут все есть: и чашки, и ложки, и коровы с лошадью – работай да живи, живи да работай.» - «Ваня, так тятенька-то, может быть, нам поможет?» - «Ох, Елена ты моя Прекрасная! Да я еще  на первом году нашей жизни как-то заговорил с ним, чтобы нам отделиться. Знаешь, что мне он ответил? Тебе, говорит, в доме разве  тесно стало? Ты женился, семью завел, сейчас ребятишки пойдут. Здесь старуха их вырастит, вынянчит. А отделишься, их нянчить Елене придется и до помощников тебе им расти долго надо будет. А Елена тебе не помощница, она то на сносях ходить будет, то грудного баюкать. Значит, и на пашне ты один – пай твой я тебе выделю, – и в лесу с пилой-топором один, и на сенокосе в одиночку биться будешь. А здесь мы, куда ни кинь, всегда двое. Теперь о хозяйстве. Ну, корову я тебе дам, а еще что? Лошадь на две не распилишь, плуг на два не разберешь. Денег на покупку вторых у нас нет. И придется вас отпускать голых да на голое место – что на вас, то и ваше, а лишнего, чтобы дать, у нас нет. Попробуй-ка у нас в селе назвать семью, где единственный сын от родителей ушел – не найдешь. Если два сына, первого отделяют, работают на него год-два все трое, пока на хозяйство покрепче не станет. А малый сын завсегда с родителями остается. Я разделу нашему не противник, но согласиться с ним не могу. Будем мы, два бедолаги, на своих полосках биться, и в лесу, и на покосе в одиночку маяться. Смотри, Ваня, да думай. Раз-раз такие дела не делаются, а на двадцать раз с разом обдумывают, пока правильное решение не найдут. Вот и думал я, родная моя, много думал, только с тобой ни разу не посоветовался и решил: а ведь отец-то прав. Намного труднее будет нам, если мы отделимся, и тебе с ребятней труднее будет, и мне в делах моих. Давай будем жить вместе со стариками. Не обижают они тебя? – Елена покрутила головой. – Ну и ладно. Давай будем дальше жить». – И обнял жену, поцеловал ее куда-то в маковку, а она прижалась к нему, прошептав: «Будем жить». А вот жить-то и не пришлось. Было воскресение, ноябрь уже начался. В поле все работы были закончены, дома молотьба да вейка сзади остались. Люди приготовились к длинной зиме, снежной, морозной. Землю чуть припорошило снегом, вот по этой пороше и решил Иван прогуляться в лес с ружьем. «Сейчас каждый след виден, - говорил он, - зайчишки, должно быть, натоптали немало, авось, и на меня какой-нибудь набежит». Елена, качавшая в зыбке трехмесячного Мишатку, останавливала: «Ты бы, Ваня, не ходил, что-то тревожно мне», - но Иван не послушался, закинул ружье на плечо и вышел во двор. А лес-то, вот он, прошагай триста шагов – вот и лес. Зайцы натропили густо, но сколько ни смотрел Иван, ни одного не мог увидеть. Неожиданно стало темнеть. «Это что такое, что за диво, что днем ночь наступила? – дивился он темноте и, только выйдя на широкую поляну, увидел иссиня-черную тучу, охватившую больше полнеба. - Вот это сыпанет снежку! – подумал он. – Убираться надо к дому поближе». Сильные порывы ветра раскачивали сосны, и те, сгибаясь под ним, кланялись все ниже и ниже. Откуда взялся этот вихрь – кто знает? Он налетел на бор узкой полосой сажен в сто, и охотник увидел, как под ним, словно спички, ломались столетние сосны. Надо было бежать, но разве поспоришь с вихрем? Сосны ломались и выворачивались уже рядом. Когда его нашли, он оказался как раз в центре этой просеки, проделанной вихрем в течение какой-нибудь минуты. Вот так и овдовела Елена, готовая в беспамятстве уйти за любимым в дали дальние, да сыновья держали: один на руках да двое за подол хватались.
        Вышел Степан из Парамоновой лавки, голову вниз опустил, в глазах темно, а в мыслях кружочки желтенькие, золотые. Где взять? Где выход найти, чтоб от долга проклятого освободиться? Их из-под г…на не выпнешь, и дождя золотого над твоим двором не прольется. Знал, что в случае неуплаты Парамон обратится к приставу, и тот опишет хозяйство, распродаст его за один день, и Степанова семья останется нага и боса. Придется тогда ребятишкам нищебродами стать, а Степану – поденщиком. Это пугало, это было так страшно, что и подумать было нельзя, а выхода Степан пока никакого не видел. И так семья была немала: он с Варварой да Гриша с Олюшкой, а тут еще Елена со своими тремя в родительский дом вернулась – восемь человек стало сразу. Посадишь за стол – успевай в чашку наливать да хлеба подкладывать. А где хлеб-то? Он еще не весь посеян. Сегодня вот на пашне с рассвета весь день пробыл, только бросил пораньше, чтоб Парамона в лавке застать, не идти к нему в дом, да только ничего из его задумки не вышло. Уселся на лавочку у ворот, захватил головушку свою руками и застонал. Где выход?  Хоть руки на себя накладывай, только это тоже семью от разорения не спасет: хозяйство все равно распродадут, а семья еще и без него будет. Тогда все от Варвары до малого по миру пойдут. Видел Степан детей и внуков своих, Варвару с нищенской сумой на плече, и по лицу его катились и катились слезинки, а он даже и не замечал их.
     Смерклось. Сумеряшки из слабеньких превратились в густые, а Степан так и сидел, опустив голову, утонув в думах своих. Стук колес заставил его поднять голову, это Игнат ехал с пашни. «Вот этот трудится, этот с темна до темна в работе, и долгу у него, надо думать, нет», - подумал Степан. Игнат остановил лошадей.
     - Здорово, Степан. Что у ворот сидишь, когда спать пора? Думы одолели?
     - У кого их нет? Весна идет, дума у всех одна – хлеб.
     - Это верно. Я с пашни, сеял сегодня, а еду домой и всю дорогу о хлебе думаю, как посеять его да как убрать.
     - Много еще у тебя осталось?
     - Много. Мне нынче на два хозяйства работать приходится: и себе, и семье Тихона помочь. Сам видишь, когда домой еду.
     - Тихоновой семье помочь надо, враз они без головы остались. Братская помощь – святое дело.
     - Вот я и говорю. Будь здоров. Сейчас выпрягу и спать, а то утром  опять ни свет ни заря на пашню. – Он уже тронул лошадь, но приостановился. – А ты не мог бы, Степа, у меня дня два поработать? Я заплачу хоть хлебом, хоть деньгами – на твой выбор.
      При слове «деньги» все остальные мысли вылетели из головы Степана.  Мелькнуло только: «Если я на него эти два дня поработаю, может быть, он потом и взаймы даст? Спас бы я тогда хозяйство свое от разорения». - А вслух сказал:  «Я свой посев только начал, да не беда, у меня один пай, успею, могу на два-то дня и оторваться. Сколько ты за поденщину-то платишь? – Игнат сказал.  Опять в голове мелькнуло: это на один золотой неделю надо работать, а на пять желтеньких больше месяца. Какие-никакие, а все-таки деньги – начало будет.  -  Ладно, пойду, завтра заезжай.»
      Саньку Игнат встретил, когда тот шел домой злее собаки: сегодня целый день не перепало ниоткуда ни одной рюмки. Не хотели добрые хозяева связываться с таким работником. Тот , узнав от Игната, что вечером за работу будет целая бутылка, охотно согласился и тут же попросил:
     - Игнат Матвеевич, может, у тебя сейчас хоть стопарик есть? Поверь, за целый день во рту капли не было, я уже и вкус ее забыл.
     - Вот пока завтра сеем,  Матрена у Парамона побывает. И к возвращению все будет, а сейчас у меня столько же , сколько ты сегодня выпил. Забрезжит – жди у ворот.
      Уехал Игнат, отправился домой и Санька, и злость куда-то пропала, а вместо нее появилась надежда радостная на выпивку да ожидание завтрашнего вечера. Вот так и оказался Игнат с этими посевщиками ранним утром у Анисьиных ворот. Вернувшись после удачного дня и рассчитав Саньку, не улегся Игнат спать: ему надо было найти еще двух мужиков, работников на завтрашний день, чтобы выполнить задумку свою -  закончить сев завтра полностью. На этот раз ему были нужны не любой да каждый, вроде Саньки, а с лошадями, боронами и своими бороновальщиками. Надо было только подсчитать, во сколько обойдется такой работник. Это если ему за поденщину одна плата, да за лошадь и мальчишку положить две – лошадиная работа дорога, за нее полторы, а за мальчишку и половины хватит, – это каждому работнику вечером по три платы. А тут еще Степану одна. Семь! Дорого! Много надо!  И тут же оборвал себя: а если дорого, так сей сам с Пашкой, тогда и платить никому не надо, зато провозишься три дня. Думай давай, кого позвать.
     Мужиков он нашел скоро и с лошадями, и с мальчишками. Услышав о денежной плате да в тройном размере, они живо решили отложить свои посевы на один день. Неоткуда было взять в те времена мужику копейку, только от продажи хлеба да огородной и молочной продукции, а в большой семье лишнего никогда не бывает, потому и собрался утром обоз из четырех подвод.
     - Степан, ты вчера был, все знаешь, поезжайте с мужиками да начинайте от вчерашнего, а я за Анисьиными ребятами заеду.
    Когда они приехали на поле, мужики заканчивали первую загонку, и тут же следом отправились три бороны: Васька да двое малолетних батраков. Игнат поспешно выпряг лошадь, помог перепрячь ее в борону и отправил Андрейку боронить. Павел уже ушел с мужиками на следующую загонку, и Игнат, насыпав лукошко, быстрым шагом отправился догонять их. Вжик! Вжик! – летело зерно между пальцев. Всходи, радость моя, тонким волосом, обернись потом толстым колосом! Сколько радостна эта работа крестьянину - обсеменять землю. За радостью этой забывается все: и плечо, надавленное лямкой от лукошка, и ломота в пояснице, остается только радость от посева, радость ожидания хорошего урожая, радость свежеиспеченного хлеба на столе. Земля родная, мати моя! Ты видишь труд мой на тебе, ты видишь пот мой на лице. Отзовись, кормилица, милостью своею, роди нам хлеба обильные с колосом богатым, с зерном спелым. Сею, сею, посеваю, мать-землицу умоляю: пусть у нас родится овес и пшеница, пшеница до пупа , овес до груди. Сколько придумано слов о земле, сколько о ней сложено песен, и в каждой из них – любовь к ней,  земле-матушке,  земле-кормилице. И сеяли, и ели-отдыхали, и вновь сеяли-боронили. Павел не узнавал дядю, все эти дни, пока работали с ним, он обычно был хмурым, а сегодня он был совсем другим: он шутил, он наговаривал, смеялся, он отвлекал этим мужиков от усталости, от дум о своей, отставленной на день работе. Это был заботливый, приветливый хозяин, у которого (Тьфу! Тьфу!) хотелось работать. И еда сегодня была любо-дорого, не проспали ночью ни Анисья, ни Матрена, наготовили и жареного, и пареного, и вареного, и печеного, так что ели мужики да нахваливали. Когда солнце краешком своим только-только коснулось горизонта, работа была закончена. «Слава Отцу и Сыну, и Святаму Духу!  - широко перекрестился Игнат. - Ну, мужики, спасибо вам огромное за труд ваш, дай вам Бог силы столь же скоро и свои посевы закончить. Давайте-ка посидим, покурим да и домой отправимся. А сейчас получите-ка расчет ваш. – Достал старый кожаный бумажник, вынул из него пакетики с надписями. – Это твои, Степан, это Василию, это Егору. Пересчитайте сейчас же, я и ошибиться мог. -  Мужики, конечно, не ожидали расчета здесь, прямо у полосы, и лица их как-то изменились, вроде бы, просветлели, улыбка губы тронула, усталые спины прямее стали. – Пересчитали? Кто-нибудь недоволен? Все верно?»  – Не было ни у кого слова несогласного. Потом уселись поудобнее все, закурили, и полилась беседа  опять о том же хлебе, с радостью денежной перемешанная. И говорили как-то все враз слишком уж оживленно, как будто по одной-другой выпили, но каждый слышал и того, и другого. Только Степан не очень принимал участие в разговоре, все больше помалкивал. Его другая мысль грызла: сейчас надо выбрать момент да попросить у Игната взаймы. Даст или не даст?
     Собираться стали, когда уставшее за день солнце ушло спать.
     -- Игнат Матвеевич, отойдем на минутку, - попросил Степан.  Игнат удивленно поднял брови, остановился запрягать лошадь. Отошли. – Я тебя о чем хотел попросить, Игнат Матвеевич, - начал он с главного. – Одолжи мне взаймы. Соберу урожай, готов до зерна продать, рассчитаюсь.
     - Степа –а-а! – протянул Игнат. – Ты у кого просишь? У своего брата-крестьянина. А откуда у нас деньги? Что ты, что я целый год то с лукошком, то с литовкой, то со скотом нянчимся, а денег за это нам никто не платит. И много тебе надо?
     -Много, - уже хмуро ответил Степан, поняв, что никакого займа ему Игнат не даст.
     - Куда тебе столько понадобилось?
     - Стало быть, надо, если прошу.
     - Нет, Степан, не могу я тебе дать ни рубля. Те, что были, я вчера да сегодня за поденщину отдал, а когда другие будут, об этом, наверное, ни Бог, ни царь не знают.
      Не доехал Степан до дома, на краю села соскочил: стыдно было, что его, считавшегося добрым хозяином, увидят люди в Игнатовых батраках, который и посев свой бросил, ушел  за деньги работать. Велики ли полученные сегодня, но до них у него никаких не было. Утром, едва рассвело, он уехал к себе на пашню и вернулся уже в полной темноте. У ворот лошадь с телегой, свата Якова лошадь. Подумалось: «Что это он? За Еленой да за внуками приехал, что ли?» Сват сидел застолом,заставленным, должно быть, всем, что нашлось у запасливой Варвары. Слева и справа от него внуки Гриша да Ваня. Малого Елена держала на руках, а Варвара, откупорив бутылку, наливала свату первую рюмку. «Что за радость, что за почет?» - опять подумал Степан, а вслух поздоровался:
     - Здорово живешь, сват.
       - Здорово и ты живешь. Вишь, вот как: пока ты на пашне, я зачуял запах, что от сватьиной захоронки несет, и поторопился приехать. А хозяина и дома нет. Садись давай рядком да потолкуем ладком.
Умылся Степан, рубаху потную переменил и уселся со сватом. Поднял глаза на Варвару:
     - По какому случаю выпивка?
     -  Я это, сват, виноват. Приехал по делу, а сватья за стол меня, видишь, что наставлено, да еще и красноголовую достала. Там и дела-то было на пять минут, а за разговорами уже, наверное, час прошел, да и тебя вот дождались. А дело-то тут вот какое. Елена от нас ушла, хоть и не гнал ее никто. Ну, да на то ее воля, ушла с одним узлом да с троицей ребятни. А там сундук ее остался, постель. Семь лет жила у нас до Ваниной смерти – Царство ему Небесное, – так ведь она что-то в хозяйстве-то делала. Вот и решили мы с Максимовной, что надо ей наделок выделить. Насыпал я пшенички двадцать пять пудов, сундук поставил да постель склал. Сзади к телеге корову привязал. Добрая корова, второй отел, ну, опять же Елена ее знает, а  теленок за ней сам прибежал. Вот и привез все, потому как она здесь жить хочет. И ее не ругай, сват, и меня не брани: мы ведь от чистого сердца, дети ее – нам внуки родные, кровь наша, Ванина кровь. Пусть живет у вас, надумает замуж выйти, коль доброго человека встретит, мы обиды держать не будем. Ей всего-то двадцать пять, вся главная жизнь впереди. А мы, насколько сможем, будем ей помогать детву поднимать. Их ведь не только кормить, но и обувать-одевать надо.
      Слушал Степан свата, опустив голову: стыдно ему было, что его, мужика в полной силе, считают неспособным содержать свою, теперь немалую семью. И в то же время понимал справедливость сватовых слов, потому что помощь эта была  немалым облегчением.
     - Спасибо тебе, сват, - оторвал он свой взгляд от стола, - и за помощь тебе спасибо, и за добрые слова. Были мы сватами, ими и останемся. Держи давай, за твое здоровье, сват. – Выпили, налегли на еду, тот и другой с поля, с тяжелой работы, а еда добрая и отдых, и силу давала. Выпили по второй.
      - Больше не лей, сват, - попросил Яков, – и мне, и тебе утром опять на пашню, а туда ездят с ясной головой. Много у тебя еще осталось?
     - Думаю, дня за три закончу.
     - Вот и у меня дня на три хватит. Да что это считать? Сев закончим – пары подойдут, пары вспашем – дрова навалятся, потом сено, - и хохотнул, -  думаю, без работы не останемся. - Провожал Степан свата, остановились за воротами.
     - Сват, смотрел я на тебя сегодня, что-то ты не в порядке. У меня горе великое – сына потерял, - так и у тебя что-то такое, что к земле клонит. Что случилось?
    Или выпитых две рюмки подействовали, или уж столько много накопилось, что край надо было это куда-то вылить, но рассказал Степан свату о своей беде – о долге купчине брюхатому. Рассказал, как просил отсрочку да получил отказ, рассказал, как у Игната просил в долг, но получил только заработанное за два дня. А главный упор сделал на то, что меньше, чем через месяц, хозяйство его пойдет с торгов, а дети и внуки пойдут по миру просить милостыню.  Ни словом не перебивал сват, только в конце спросил:
     - И что же решил ты? Где выход искать?
     - Не знаю, сват. Придется со всем скотом расставаться, только этого и на половину долга может не хватить.
      - Ладно, пойдем спать, утро вечера мудренее, а завтра вечером снова встретимся. Будь здоров.
     Уехал. А Степан долго еще сидел, ворочая жерновами  в голове, но ни одной светлой мысли, ни малейшего выхода не видел и не находил.
      И этот день прошел, как прежние, в работе да в поте. Радовался Степан, видя, как убывает незасеянная пашня, да радость эта каждую минуту омрачалась тяжкой думой о долге. Точила мысль: «Неужели и с Рыжком  расстаться придется? Куда я тогда? Кто я тогда?» Уставший мерин шагал небыстро, но Степан не подгонял его: тяжелая работа изнуряла, изматывала и лошадь, и человека. Не столь длинна дорога до дому, но при такой езде занимала целый час, и он сегодня доволен был этим. Он не хотел скорого возвращения, не хотел видеть родных своих, сегодня веселых, а через месяц всех в слезах. Не хотел видеть своего хозяйства, сегодня полного, а потом, может быть, без единого мыка-бяка.
      Сват Яков сидел у ворот на лавочке и о чем-то  разговаривал с Варварой. Поздоровались.
     - Ты, сватья, пойди, у тебя дел куча , а я с тобой базарю, отвлекаю. Садись-ка, сват. Пахал сегодня?
     - Дальше полудня пахал, потом сеял, а Рыжко отдыхал. К вечеру заборонил, пока земля не проветрела.
     - Я так же. Когда Ваня был, Царство ему Небесное, мы эту работу делили и за день в два раза больше делали, а сейчас так приходится.
     - Ты верхом боронишь?
     - Ты что? Да какой мужик на лошадь полезет, которая час назад больше полудня  с плугом ходила? Нет, за узду да вперед лошади.
     - И я так же. Ты делом ко мне или только про посев спросить?
     - Делом и, думаю, немалым. Рассказал ты мне вчера о кручине своей, о горе великом, так я сегодня ночью только о нем и думал, часа два, наверное, поспал и все. Вот ведь иной раз как судьба-судьбинушка с нашим братом какие фортели выкидывает, вот как в угол загоняет, что оттуда только два выхода: или в яму, или под обрыв. А скажу я тебе вот что. Тятю моего ты, конечно, помнишь, крепкий был мужик, хозяйство вел, как по ниточке. Так вот на другой день после свадьбы позвал он меня на гумно и там сказал: «Когда меня отец женил, оставил мне три золотых и велел хранить их всю жизнь. Деньги, говорил он, к деньгам идут, а если у тебя в доме копейки нет, так другая не придет, ей тут делать нечего. Даже в черные дни постарайся их сберечь и израсходовать , но не все, уж только в самом-пересамом крайнем случае, в самый черный день, который и ночи чернее. Только положь там, где бы их никто не увидел и где бы взять их было легко. Вот оставляю тебе эти три желтенькие и этот же наказ даю. И хранил я их эти все годы, и перед смертью своей передал бы Ване, сыну своему, да не привел Господь. Он отделяться надумывал, но даже и тогда я не оказал их ему. Чтобы новое хозяйство создать, этих денег и на половину не хватило бы, да и отделять мне его не хотелось. -  Расстегнул Яков рубаху, снял с гайтана узелок и, развязав его, достал три империала. – Возьми их, сват, отдай толстопузому. Не хочу я, чтоб внуки мои по миру пошли, потому как чернее того дня и быть не может.
     Слушал Степан, не веря ушам своим, при последних словах ручьем хлынули слезы, из горла рвался вой, и, чтобы заглушить его, он захватил лицо руками.
      - Сват…сват..- говорил он через рыдания, - этого быть не может… Что же ты наделал со мной?  Ты меня…семью мою…от нищеты спас! – Яков, готовый тоже заплакать, обняв Степана, шептал:
      - Тише, сват, Варвара услышит. Держи-ка, - оторвал руку Степана от лица и  вложил в нее желтенькие кружочки. Поднял мужик лицо мокрое, глаза слез полны.
      - Спаси тебя Господь наш, сват ты мой дорогой! Такое твое благодеяние я до гробовой доски не забуду. Низкий поклон тебе за это. – И поклонился мужик мужику глубоким поклоном, доставая рукой до земли, а потом обнял и поцеловал троекратно. – Спаси тебя, Господи, и помилуй. Давай заходи в дом, там у нас еще осталось.
     - Нет, сват, завтра снова на пашню, а пашня с водкой в родне никогда не были. Оставайся с Богом, а я домой.
      - Только не сказал ты, когда я с тобой рассчитаться должен? Какой срок ты мне даешь?
     - А об этом сроке ни ты, ни я не знаем. Нам с тобой долго жить надо, внуков вырастить да правнуков дождаться. Отдашь ты мне когда-то такие же кружки, а я их куда? Сынушки моего нет, он один был, внуки еще малы. А у тебя и сын, и внуков два, Еленины сыновья, мои внуки родные. Вот когда сам наживешь такие же кругляшки, храни так же, как я, и передашь старшим или младшим на память вечную от дедов. Все, сваток, будь здоров.
      Заехал Степан во двор, выпряг Рыжка, в дом пошел, а улыбка с лица никуда не уходит. Едва-едва убрал ее, силой согнал, но все равно домашние заметили, и уже за столом Елена спросила:
     - Ты, тятя, сегодня какой-то не такой, лицо у тебя светлое-светлое, да и шутишь со всеми.
     - Радуюсь, вот и шучу. А лицо светлое, так день сегодня нежаркий был, не напекло.
     - Не-е-ет, что-то хорошее было, – настаивала дочь.
     - Конечно, хорошее. Радуюсь я, Аленушка, что послезавтра с посевом закончу. Вот и светлеет лицо от этого.
После в постели Варвара, подвинувшись к нему, шептала в ухо:
     - А и правду Лена говорит, что ты сегодня какой-то не такой, как будто гривенник нашел. - «Знала бы ты, сколько я сегодня нашел – не шептала бы, а песни пела», - а вслух ответил:
     - Я уж Елене объяснял, почему рад, потому что сев заканчивается.
     - Степа, сегодня у нас Настасья-Сережиха была, говорит, что дед Сергей тяжело лежит. Велел тебя позвать, наверное, просить о чем-то хочет.
     - Ты что не сказала, как я приехал? Не бежать же сейчас, когда полночь рядом. Не сказала, зачем я нужен?
     - Нет, только и  сказала, что зовет, да наказывала, чтобы ты не откладывал. Я ей о нашей беде – о долге – рассказала, так она и ахала, и охала. Как, говорит, вам Господь поможет этакую тяжесть с плеч свалить.
      Утром Степан позавтракал в сумерках еще, запряг Рыжка и поехал на пашню. Дом деда был на пути. Крепкий, срубленный всего-то полсотни лет назад самим хозяином , он был красив высокими окнами, резными наличниками, обилием цветов в палисаднике. На ворота вырезал дед петухов – тогда еще в могуте был, – да так вырезал, что казалось, вот сейчас раздастся крик петушиный, и бросятся противники друг на друга, чтобы выяснить, кто в доме хозяин. Ворота не на закидке, и сенки не закрыты – ждали его, стало быть, еще вчера. Дед лежал на кровати. Увидев входящего Степана, начал подниматься, да не смог совладать с руками: на них надо было опираться, а они не держали, подламывались. Степан помог – сел старик.
     - Бери-ка, Степа, табуретку да садись поближе. Что-то я за эти дни совсем изнохратился: и встать не могу, и слышать  худо  стал. Мне с тобой обязательно поговорить надо. Сеешь?
     - Сею. Завра закончить думаю.
     - Доброе дело, помоги тебе, Господи. Вот и я нынче посеял. А убирать-то, вроде бы, не придется: сам уберусь.
     - Погоди, Сергей Иванович, ведь не одна бабка в селе есть, какая-нибудь да поможет. Или я вот через два дня закончу, в волость тебя в больницу повезу.
     - Нет, Степа, ни врачей, ни бабок беспокоить не надо, эта болезнь не лечится, она старостью зовется. Я за восемьдесят-то уже давненько перешагнул. Пора, видно, Господу нашему отчет давать о делах своих. Я зачем позвал-то тебя? Всех мужиков знаю, всех  в уме перебрал, а остановился на тебе. Похорони меня, Степа, по-людски. Домовину возьмешь в амбаре, их там две стоит. Могилу копать позови кого-нибудь. На моей Сивухе и увезешь, пусть она еще раз мне послужит. Кресты тоже в амбаре, это я делал, когда на седьмой десяток пошло. Сивуху после похорон возьми себе, ей тут делать нечего. Настасья моя Митревна с ней не управится, сама едва ходит. Теперь о хлебе. На Тихоновой жниве посеял я две десятины. Ты этот хлеб сожнешь, половину себе возьмешь, а половину Анисье отдашь и их снопы к ним на гумно вывезешь. Думаю, такая плата за эту работу будет самая подходящая. Теперь о Настасье. Хлеба у меня в амбаре ей на год и на два хватит, зря ведь и сеял-то нынче, так это – привычка мужицкая, ему все больше надо. С огородом она управится, польет и выполет, а вот убирать вы ей помогите. С дровами эту зиму ей думать не надо: дровяник-то полон. Вот разве когда молоть поедешь, так нагреби в амбаре мешок, размели и забрось, ей этого на всю зиму хватит и останется. Лежишь, в голове думы друг дружку топчут: это бы сказать да это не забыть. О доме скажу. Сегодня моя Митревна к старосте сходит. Пусть писарь бумагу напишет, что дом свой я тебе оставляю. Мне или Митревне он скоро не нужен будет. Куда его? Отец привез нашу семью откуда-то из-под Чернигова, мне лет десять тогда было. Купили за какие-то гроши тут старый амбар, сделал он из него избу да так всю жизнь в ней и прожил. А я, когда женился, купил лесу – хлеб мы тогда продали, – рубил его в феврале, когда дерево спит, возил из Красного бора, что у Косой горы. За весну срубили, за лето поставили и к зиме перебрались. Амбар, конюшня, стая – все из нового лесу делано, все крепкое. Ему еще сто лет стоять надо. Вот и бери. Надумает твоя дочь сюда перебираться – заходи да живи. Митревна-то моя тоже ведь долго-то не протянет. И ее похоронишь. Я взял ее из такой же семьи, переехали, кажись, из-под Новгорода. Семья их в голодный год вымерла вся, а Настя в няньках жила, жива осталась. Так что родни у нас тут ни трын-травы, наследство делить некому, никто тебе не помешает. - Выговорился старик, все, видно, сказал. Ан  нет, снова: Ты что молчишь, Степа?
      - Да думаю вот, Сергей Иванович. А что люди обо мне скажут, когда я этим всем завладаю? Захапал, скажут, все, что от старика осталось
     - А бумага-то на что? На ней четыре человека подписи свои поставят: староста с писарем, да два свидетеля, моя пятая будет. А зачем я ее сейчас написать хочу? Да чтобы побольше людей узнали, что я еще  при жизни своей, в добром уме и ясной памяти, тебе все отдал за твою заботу о нас.
      - Какую заботу? Мы и видимся-то два раза в год: в церкви на Рождество  да на Пасху. Я же тебе за всю нашу жизнь никакого добра не сделал. Чем я это заслужил?
     - Не добра, а  худа ты, Степан, ни мне, никому другому не сделал, потому и выбрал тебя из всех мужиков, чтоб наказы свои оставить. Выполни, Степа, все, о чем тебя попросил, Христом Богом молю – выполни.
      - Выполню, Сергей Иванович, все выполню, перед Богом клянусь, -
встал Степан, широко перекрестился на образа. – Спокоен будь, и тебя приберу, и Настасью Митревну, когда срок придет. И в тепле, и с хлебом будет она, и вся семья моя будет ходить за ней, как за родной матерью. Я слово свое не нарушу.
     - Вот и Слава Богу,  не ошибся я, когда тебя изо всех-всех выбирал.
     - Пойду я, Сергей Иванович, пашня-то ждет. На обратной дороге заеду.
     - Постой, еще задержу ненадолго. Садись, такой  разговор стоя не ведут. Знаю, что пашня торопит, да ради того, что скажу, и день потерять можно. Видишь ли, парнем я был в молодости в силе, ой, в какой силе! Товарищей своих где-нибудь на поляне конотопочной , когда борьбу устраивали, кидал, как мешки с зерном. Ну, и  от бутылки, заразы этой проклятой, не отказывался. Потом женился, а это дело не бросал. Поехали мы как-то с Настей на базар, хлеб повезли. Понадобилось ей, вишь ты, какие-то наряды купить. А я любил ее беспамятно, готов был себя продать, лишь бы ей угодить. Продал я хлеб удачно, она денежки в руки и по лавкам, мне только на мерзавчик дала: надо же было удачную торговлю обмыть. Подхожу к кабаку, вижу под ногами какой-то кружочек желтенький. Поднял. Мать ты моя! Империал! Оглянулся, не видел ли кто, как я наклонялся, да от кабака, места этого сатанинского, чуть ли не бегом. Деньгу эту в руке держу, сжал, как будто она испариться могла. Лошадь забрал, деньгу за щеку и отправился свою благоверную по лавкам искать. У ней в руках уже охапка, все до копейки спустила. А мне-то что, за этим и ехали. Не знает она, что у меня за щекой десять таких охапок лежит.