Клевакины
Родословное древо Клевакиных
На Урале, в д. Плоской две семьи Клевакиных примерно с 1775 года.
                                                                                             Воспоминание.

Краткая автобиография Клевакина Николая Васильевича, а так же люди, время, жизнь.

Родился 04 февраля 1897 года (по старому стилю) в деревне Плоской, Куртамышской волости, Челябинского уезда, Оренбурской губернии (по старому делению). Я слышал от отца, что наши предки два брата Клевакины звались кузнецами, приписные Демидова, бежавшие после крестьянского восстания под предводительством Емельяна Пугачева, с Урала с одного из заводов Демидова в 18 столетии. Прижились в деревушке Плоской, женились и пошел наш род в Зауралье, а вообще-то наши предки из Костромской губернии, как рассказывал наш отец, ему об этом рассказала прабабушка. Отец воспитывался у бабушек потому, что его мать умерла, он ее не помнил, а дедушка Филат женился на другой, но и вторая мать отца вскоре умерла и дедушка женился на третьей - Федоре. От Федоры - мои дяди Григорий, Максим, Александр (погиб в гражданскую), а до них еще были от Федоры Анна и Дмитрий. Словом, у дедушки Филата стала большая семья от третьей жены, поэтому отец и жил в селе Нижнем с матеренной стороны.
Поскольку отец мой считался не родным с матеренной стороны, вскоре после женитьбы отошел из семьи отца, и первое время жили с мамой очень бедно. Ходили на поденную работу по найму, а позднее приобрели лошадь и корову им помогли родители мамы, дедушка Яков. Отец мой Василий Филатович был большой труженик, стремительно хотел выбиться из бедности. Я помню, как каждую осень и зиму работал бойцом скота у скотопромышленников: Мезинцовых, Кучинных и других. Отец считался лучшим бойцом, их тогда называли «мартитантами». Он хорошо стал зарабатывать и стал ставить пятистенный дом с прирубом. Я помню его первоначальный вид дом крытый был дерном - пластами, а вскоре отец купил годовалого жеребенка Савраску, а до этого был один старый Карько, я немножко помню. Летом отец с матерью взяли меня в поле на чашу - они жали рож, а я гулял в лесу, отец наказал мне, чтобы я не уходил от лошади Карьки, но я увлекся сбором сосновых шишек и ушел от Карьки по заросшей травой тропинке и подошел к колодцу , походил вокруг колодца посмотрел в воду, но вокруг было грязно у колодца стояло большое дробленое корыто из тонкой колоды и как видно отправился по полевой дорожке, которая вела от колодца в возвышенность леса, а дальше лес миновал и я попал на полосу ржи, но рож была чужая я плакал, а потом уснул меня подобрали соседи по пашне Тимофей Кучин и его жена Дарья Григорьевна. Позднее через 30 лет наш отец женился на этой женщине после смерти нашей матери. Мой брат Платон в детстве больше жил в Запомандиной у бабушки Ульяны. Особенно 2-3-х лет отроду, а позднее целые зимы жил там.
Родился я третьим ребенком, старшие умерли до меня. Мама говорила, что которые дети рождались к лету, те не выживали, по тому, что ей приходилось на полевых работах, а ребенка оставлять приходилось оставлять с нянькой часто или с девочкой, или со старухой очень старой, а чаще со Стешей дурочкой. Ну, вот и результат кого, что мама родили 12 детей, а выжило 6, я старший. Правда из нас последняя девочка тоже умерла в 6 лет от менингита. Осталось нас пять, Четыре брата и одна сестра.
Я рос слабым ребенком, часто болел, ни одной детской болезни не миновал, даже «сибирской язвой» переболел - она была у меня на лбу. Причем в те времена врачи не вылечивали ни одного человека, если заболевал «сибирской язвой». Со мной случилось так: от новой меховой шапке к моему лбу пристала сибирская язва, от этого стремительно опухоль охватила лицо до неузнаваемости. Отец меня повез в больницу, врач сразу определил - «сибирская язва» проколол иглой черное пятнышко на лбу и велел отцу показать меня завтра. Но отец знал по опыту, что ни один еще человек не был спасен от скоропостижной смерти врачами - у них умирали на третий день или на пятый. Но на заимке, где вырабатывали кожи и овчины, очень часто заболевали рабочие, и всех вылечивал один алкоголик (забыл его фамилию). Так вот, отец сразу из больницы заехав в кабак за бутылкой водки завес меня к этому лекарю. Лекарь смачно опохмелился и велел отцу вести меня домой, а под вечер приехать за ним, так отец и сделал. Вечером еще купил бутылку водки и привез лекаря домой. Я окончательно покрылся опухолью, на голову ни какая шапка не годна. Лекарь наложил, приготовленный им ляпис с воском и царской водкой на лоб и забинтовал мне голову, строго приказал не трогать повязку хотя и будет жечь нестерпимо. Так и получилось, за 2 часа кожа моя сгорела до кости, после этой операции я через три недели продолжал ходить в школу. Хотя повязку еще носил полтора месяца. Кожа наросла и я был спасен. А в это же время у купца Попова А.А. сын умер от «сибирской язвы», леченный врачами, на третий день.
Я помню, мне было лет 12, мама родила малыша на покосе, сено убирали на чаше. Отец мне велел запрягать Савраска и подъехать вон к тем кустам, да наложить на телегу сена. Я запряг и сена наложил, закинул сено и подъехал к указанным кустам. Вышла мать с младенцем, завернутым в юбку. Посадил отец маму и я повез их домой семь верст, а дома мама велела мне затопить баню налить в котел воды из колодца и попросить Матрену Кошкину (соседку) подоить корову как придет из табуна. Я все это выполнил. Матрена подоила буренку, а мама сносила в баню ребенка вымылись, а на второе утро мать доила корову уже сама. Я отогнал корову в табун за пастухами уехал на Саврвске на чашу убирать сено.
Мать осталась с ребенком дома, а через два дня мы вернулись. Мать уже считалась здоровой.
Смутно помню дедушкин Овин. Меня отец брал зимней ночью в яму под Овином, там сжигались очень толстые длинные дрова, которые назывались подовники. Дрова двух-трех летней сушки ошкуренные, вернее потресканные чтобы просохли. Зимой отец с другими мужиками молотили просушенную пшеницу , овес и рож . Отец лопатою бросал зерно с пелевой на ветер. Пелеву, мякину сдувало, зерно падало на лед (политая площадка на гумне возле Овина). Овин стоял в нашем огороде у самой реки Плоской. В деревне на косогоре у исправных крестьян стояло три ветряных мельницы, на них размалывали зерно для еды на муку и охвостые для скота. Была в Куртамуше и водная мельница, а позже Башилов построил паровую мельницу возле дер. Плоской ее назвали «паровицей» она была со свистком.
Тогда мужики ликвидировали свои ветрянки. Ветряные мельницы часто сгорали, отчего я не знал, наверное, хозяева ветрянок застраховали их, а при случае нужды сами сжигали и получали страховку. Это я позднее понял. Когда сгорела бойня у Никиты Ефимовича Кучина. Этот мужик был сыном очень богатого отца, его отец Ефим скотобойню отдал сыну Никите, а у Никиты было детей десять или двенадцать. Он жил куда беднее своего отца, особенно своего тестя Недуева. (Недуев был крупный предприниматель овчинно-кожевенного производства). Так вот в деревне рассказывали, что когда Никита получил скотобойню, первое время сам забивал скот и сдавал бойню в аренду скотопромышленникам, но как видно решил ликвидировать это предприятие, тогда застраховал скотобойню на крупную сумму. А вместе с тем бойню продал своему тестю, но сделки о продаже не было сделано у нотариуса. Скотобойня вскоре загорелась. Мужики всей деревней дружно прибежали тушить пожар, поставили пожарную машину и стали качать воду, но у трансбоя пожарной машины не оказалось наконечной гайки. Вода лилась на землю тут же возле шланга, один мужик забежал к Никите сообщить, что горит бойня, но Никита не смутился сидел и кушал хлеб со сметаной и на пожар не пошел. На второй день гайка на трансбое пожарной машины оказалась на месте. А Никита получил страховку за сгоревшую скотобойню.
В нашей деревне у Ефима Кучина была скотобойня и маслобойня давить конопляное и льняное семя на масло. К этим временам в деревне уже было резкое расслоение крестьян на крупных хозяев (кулаки), середняков, бедняков, батраков. Кулаки имели по 10-15 лошадей и быков, по 5-8 пар волов, вели крупные посевы по 20-30 десятин и в Казаках по 50-100 десятин. Землю обрабатывали значительно лучше середняков и бедняков, а то этому и урожай у них были в 2-3 раза выше против бедняков, да к тому же держали много скота по 20-30 коров, по 50-60 овец. Осенью Кучины и Воробьев И. Г. забивали вместе со своим скотом закупленный скот на стороне. Вот у таких кулаков, скотопромышленников и работали крестьяне бедняки и батраки. Самый богатый в дер. Плоской был Ефим Егорович Кучин - он имел по 200-300 голов крупного скота и по тысячи и больше мелкого.
Позднее, как умер Ефим, стал самым богатым его брат Григорий, а третьим богачом был Воробьев Иван Григрьевич. Этот помимо хозяйства был еще и писарем в деревне и все земельные, и общественные дела вел, так как ему было выгодно. Земля в нарезке за Плотским обществом была в основном в руках Кулаков то есть у того кто мог ее обрабатывать хорошо, по этому у мужиков была вражда, спор за землю середняки и беднота просили передела земли поровну на всех мужчин. Но кулаки и слышать не хотели и смеялись над беднотой «что вы будете делать со своей землей, чем обрабатывать». А правительство царское тоже поддерживали Кулаков, чтобы иметь больше товарного хлеба, а поэтому, и принят был 9/XI 1906 года Столыпинский аграрный закон первой государственной думой, с правом выхода крестьян из общины на отруба, так же как за границей на фермерские хозяйства. После чего кулачество вышло из общины со своей землей и посоветовало батракам и беднякам выйти с тем, чтобы они имели право продать свои наделы земли, что и сделали многие бедняки и батраки, выйдя из общины продали свои земельные наделы кулакам, а сами отправились на ремесленные заработки, на производство (пример, наш сосед Иван Фомич Балашов продал свои надел и пошел на паровую мельницу смазчиком, позднее кочегар - кидать в топку дрова, а позднее кузнечное дело, Афонасий Аргышев и ряд других) Распродались и отсеялись от общества.
Земство тоже способствовало укрупненным хозяйствам, были организованы кредитные товарищества, через которые богатые мужики покупали сельскохозяйственные машины (косилки, сенокосилки, сноповязалки и молотилки, а также орудия - плуги разные, культиваторы, бороны.) При этом давали в кредит, если было что заложить под заклад движимое и не движимое имущество, не стоящее крайней необходимости. Нельзя заложить избу, если она одна, одну или две лошади. Словом бралось в заклад, излишнее без чего крестьянин может жить. Отсюда как следствие бедняк не обладал излишеством в своем хозяйстве, по этому он не мог пользоваться кредитом в с/х товариществе.
Я очень удивлялся, у нашего отца никогда не были хорошие урожаи. Пшеницы он получал 40-60 пудов с десятины, а богатые мужики по 100-120 пудов. Потом понял, богатые лучше обрабатывали землю, к тому же земля у нашего отца была песчаная, легкая для вспашки, не приставала к плугу, а вот земли вокруг кочковатого болота значительно тяжелее - жирная и к плугу приставала, вот и результат. Лучшая земля при хорошей обработке давала в 2-3 раза лучше урожаи. Нельзя умолчать и о том, что на земле тех площадях, которыми пользовался наш отец теперь колхоз получает в 2-3 раза лучше урожаи, при этом, не взирая на, засушливые года.
В 1911 году, это был засушливый год, так мы всю пшеницу и овес вырвали из земли в июле, получили урожай по 6-7 пудов с десятины. Но нам повезло, наш дедушка Яков переехал к нам на житье, а у него были скоплены на старость деньги, дед деньги отдал отцу - отец купил два воза пшеницы у Войнова. Войнов был миллионером, но был холост, ему родители не дали благословения пожениться на любимой девушке, к этому времени Войнову было за пол сотни лет, и он решил ликвидировать все свои предприятия и распродавал пшеницу по одному рублю за пуд, тогда как на базаре кулаки продавали по 2 рубля. Вот наш отец и вышел из затруднения, да еще поправил хозяйство и надворные постройки, построил конюшню, новую баню, переделал все скотники, закрыл тесом все постройки и наш двор стал выглядеть, как у богатых. А осенью 1911 года пошли сильные дожди, все полоски, где вырвали пшеницу и овес густо, густо зазеленели, когда дергали, много накрошили зерна и быстро стали роста пшеница и овес, но не успели созреть - замерзли, номы всю зеленку выкосили (отец, Платон и я). Я хуже всех косил, но отец и Платон выкашивали по десятине на каждого и меня обходили по десять раз до обеда и после. Всю зеленку просушить было нельзя, шел дождь со снегом. Мы поделали «шорошы» и зеленку уложили на осиновые жерди, это вроде сарая. Вот этой зеленкой и удалось нам прокормить трех лошадей, двух коров и с десяток овец. И с этого года наш отец зажил легче. Но он не дремал - он еще больше стал зарабатывать денег. Стал возить товары купцов на ярмарки в Зверинку, Закоулов, Курган, Троицк, в Боровое в Казахстан, даже в Адбасар.
Но тут первая мировая война 1914 год все уничтожила. Отец и я были взяты на фронт, мама осталась одна с детьми, а их у нее кроме меня было еще пятеро. Она кое- как продержала одну лошадь и одну корову.
В период первой империалистической войны меня в1916 году досрочно призвали и в царскую армию в г. Самару в 143 п/п. для доращивания и выучке солдатской дисциплине. Молодых новобранцев из крестьян «от сохи», по указанию полковника Сипаило зачисляли в учебную команду(из рабочих в уч. команду не брали). Из нас старательно делали покорных, безвольных, боящихся офицеров и своих учителей больше чем врага на фронте. Ввиду нашей молодости и малограмотности командованию удалось нас сделать безвольной машиной царской армии. Из нас выбивали человечность и сознание его, нам внушали, что враг №1 социалисты революционеры, кто против царя. За малую провинность ставили во время обеденного перерыва под винтовку с полной выкладкой (с мешком песка до 2-х пудов). Далеко не все выдерживали два часа, падали без сознания от солнечного поражения. Стояли летом в лагерях возле ст. Мезимянка, от г. Самары в 3-х верстах. Дисциплина была зверская, взводные командиры били в висок -редко кто устаивал на рогах. Меня, помню, шомполом ударил ефрейтор Глазунов по руке, болела две недели, а ст. унтер-офицер, командир третьего взвода, Мокрошвилин ударил в строю учащегося своего взвода по уху, перебил ушную перепонку - солдат был освобожден, отпущен домой глухим. А Мокрошвилину было дано 30 суток гауптвахты, но его выпустили через неделю. Мне долго не везло, почти каждый день стоял под винтовкой. Но стрелять я научился хорошо, занимал первенство в учебной команде.
Через 9 месяцев нас выпустили ефрейторами в роте 143 полка. Я был учителем по строевой службе, а в роте были призваны старики Белебейские башкиры и татары очень не развитые крестьяне, совсем плохо понимали русский язык, а стрелять совсем не могли, по этому на стрельбищах мне офицеры поручали стрелять почти за всех, чтобы показать хорошие результаты. Я помню, у меня после стрельбища всегда долго болело плечо от отдачи приклада, стрелял за всех - много.
143 полк стоял на берегу Волги в Малаканских казармах. После Февральской революции на нашем плацу бурно проходили митинги, выступали от всех, того времени, партий: Кадетов, Эсеров, Меньшевиков, Большевиков вплоть до анархистов. Все ораторы рассказывали свою программу - чего добиваются, все расхваливали и доказывали свою правоту. Я не совсем понимал в политике - но программа большевиков мне больше понравилась по тому, что большевики хотя не чисто крестьянская, а рабоче-крестьянская, но зато чтобы немедленно долой войну и землю без выкупа тем крестьянам которые обрабатывают ее без наемного труда, сами непосредственно. По этому я примкнул к партии большевиков - РСДРП (б) при 143 полку. К этому времени меня произвели в младшие унтер-офицеры (нашили вторую лычку).
Летом 1917г. я был назначен командиром караула арестного дома г. Самары. С солдатами нашего 1 взвода, 1 роты, 143 полка во время моей охраны с взводом, во время прогулки во дворе А. Д. сбежал один из задержанных, оказался крупный преступник. Против меня неизбежно возникло расследование, расследование поручили офицеру нашей роты, но другого взвода. Офицер постарался указать на недостаточную предусмотрительность - задержанный преступник прошел из уборной, раздвинув две доски, к забору и спрыгнув через забор скрылся на пристани Волги в группе народа.
Меня по приказу командира полка «отправить на фронт с первой литерной маршевой ротой». К этому времени нам было известно, что высшее командование Ставки дало согласие временному правительству назначить Коммисаром при Ставке Верховного главнокомандующего Керенского.И что станка в августовские жаркие дни 1917 г. далеко не разделяла взглядов большевиков, а скорее была контрреволюционной. Но мне как штрафнику не как не удалось миновать фронта. Да к тому же многим моим однополчанам пришлось ехать с маршевой ротой.
Нас направили в Буковину. Украинский полк разукрупнили на четыре полка: Украинский, Буковский, Карпатский и Пруте кий. Я попал в Буковский полк. Из Карпат немцы вытеснили наши полки, Мы кое, как остановились на территории Румынии, перешли р. Прут. Нас необстрелянных новичков научили воевать старые фронтовики. Дело в том, что техника Русской Армии была значительно слабее Немецкой. Наша артиллерия почти всегда молчала, мы воевали за счет штыка. Во время Немецкой артподготовки мы уходили по ходам окопных сообщений в тыл, наши окопы немцы вспахивали снарядами и тогда их занимали. После занятия Мадьярами наших окопов, мы только в ночное время вели контратаку и только благодаря навыку старых фронтовиков. Теперь никто не поверит, как нам удавалось обратно выбить Мадьяр и занять к утру наши рубежи. Коротко - тактика такова: рассыпным строем - цепью, мы ползли к своим окопам. Молчком до тех пор, пока со стороны противника не начнется стрельба из пулеметов и винтовок, тогда каждый ложится, и сколько мог укрывался в земле и лежа кричали «ура» минут 15 - 20, потом замолкали и лежали пока не прекратится стрельба, затем продолжали ползти молча. И так продолжалось всю ночь. Но когда удавалось доползти до своего рубежа, то без крика нападали на Мадьяр со штыками. На наше счастье Мадьяры никогда не принимали штыкового боя, немедленно отступали, бросая все. Только после этого удавалось отбить свои, прежние, рубежи.
Вообще говоря, Первая Мировая война была против, Отечественной, куда благороднее. Вот пример: когда мы пришли в Буковский полк, нас принимал, в близи наших окоп, командир полка. Выстроили нас полу - кругом и полковник вел с нами беседу - встречу, а неприятельские снаряды изредка разрывались в близи нас. Мы не обстрелянные стали смущаться, шевелиться и оглядываться на разрывы снарядов, полковник сразу заметил и успокоил нас - заявил, что не смущайтесь и не бойтесь, неприятель предупредил нас, что он сегодня ведет пристрелку наших позиций двадцатью снарядами - это не артподготовка. Когда мы делали пристрелку к их ним позициям, тоже предупреждаем их.
Вот такое благородство было в Первую Мировую войну. Зато на фронте в частях были запрещены, какие бы не были партии и общественные группировки. Но газеты все же доходили до штабов полка, батальонов и даже в роты. Мы слышали, что Духонин назначен начальником штаба Верховного
Главнокомандующего. Позже узнали, что Духонин освободил Корнилова, после Октября - Духонин объявил себя Верховным Главнокомандующим. Большевики сначала не возражали, а потом 9 /VI (по старому стилю) Духонина убрали и назначили Главнокомадующим прапорщика Крыленко. В Буковском полку, некоторые солдаты рассказывали, что они знали прапорщика Крыленко, что он был рубах офицер с солдатами на фронте. Носил короткую шинель, обращался с солдатами по-товарищески, и что другие офицеры с ним не были дружны. Но я Крыленко на фронте не застал и его не знал.
После подписания Брестского мира с немцами нам из Румынии приказали уходить, да и войны уже не стало. Мы с Мадьярами стали встречаться мирно. Между позициями были большие плантации картофеля Румынских бояр. В Румынии было крепостное право, крестьяне имели очень маленькие полоски земли, обязаны были работать на бояр три дня в неделю. Крестьяне были очень бедны, одеты во все холстинное: штаны и рубаху, на ногах пастилы, на голове самодельная шляпа из соломы. На узкой полоске сеялось вместе: кукуруза, фасоль, чечевица и тыква, все обрабатывалось в ручную мотыгой.
Мы испытывали затруднения в питании, поэтому рыли картошку между позициями. Мадьяры тоже рыли картофель, стали встречаться мирно, даже стали обмениваться с нами нужными вещами и продуктами.
У Венгров - Мадьяр не хватало хлеба, сахара, мыла и вообще было плохо с продовольствием, еще хуже нашего, мы у них выменивали бритвы, часы и даже ром. После частых встреч сами даже ходили к ним в окопы. У них было значительно лучше с обмундированием, в окопах были матрацы и одеяла, у нас только солома и много паразитов - вши.
Но вот последовал приказ, и мы вышли на свою территорию, станция Новосельцы, Молдавия. На нашей территории погоны с военных давно уже сняты, ну и мы сняли. Зато наши офицеры вскоре нас покинули без предупреждения. Пришлось командование выбирать. Меня солдаты выбрали командиром роты. Всех стариков отпустили домой.
Боев уже не было, мы из окопов перебрались в хаты молдаван в местечке возле ст. Новосельцы. В конце зимы 1917 г. последовал приказ ехать домой. Нам подали товарные вагоны, я разместил солдат своей роты, а самому пришлось ехать на крыше - втиснуть не смог, но ехать было не холодно, потому, что часто останавливались рубить и резать дрова для нашего поезда. Ехали очень долго, в Жменевке мне удалось залезть в вагон. Не доезжая до Киева одну остановку, машинист паровоза заявил, что к Киеву большой уклон, а у паровоза не работают тормоза - вести отказался. А нам сообщили, что на Киев наступают Гандамаки, а красная гвардия была еще очень слаба. Мы стали наступать на машиниста, даже чуть не побили, но наш выручил флотский матрос, заявил, что он доведет до Киева. Я говорит корабли водил - ну мы и поехали.
Ехали мы весело, быстро, но машинист не поехал с нами и передал по телефону в Киев, что фронтовики самовольно уехали, что тормоза только ручные не избежать крушения поезда. Киев нас принял в тупик, а против барьера стояло деревянное здание, бывшего телеграфа Ж.Д. Наш паровоз сбил барьер тупика и пробил две стены здания и провалился тендером в подполье.
Так мы и приехали, но жертв почти не было. Мы сразу вступили в бой с конницей Гайдамаков и в течении недели Киев был очищен. После отбоя все фронтовики разъехались. Мы от Киева до Челябинска ехали медленно и долго, а в Челябинске наш распустили по домом.
В начале апреля 1918г. я приехал домой а в мае Чехословацкий мятеж, к власти пришли «белые», Эсеры, Корниловщина. Призывали офицеров, потом служащих со средним образованием, позднее молодёжь рождения 1899 г. Фронтовиков воздерживались призывать - они все были с большевистским уклоном, но зимой в марте 1918 г. призвали и фронтовиков. Я болел сыпным тифом, а после выздоровления получил два месяца для поправки здоровья. После выздоровления меня зачислили в Челябинский местный батальон, но «белые» уже стали отступать, наш батальон стали отводить на восток. Я дезертировал и вместе с братом Платоном (призыва 1899 г.) ушли в леса. Никогда хуже мы не живали, по тому, что дезертиров ловили и без суда вешали Колчаковские казаки. Нас случайно заметила ягодница Балашова Надежда и выдала Владимирцеву. Ввадимирцев был при царе предводителем Челябинского уезда и владельцем мельницы в нашей деревни Плоской, а Балашова Надежда работала прачкой у семьи Владимирцевых. Через несколько дней ночью мы с братом Платоном сидели в лесу у огня и нам крикнул Петька мальчик хороший, сын Владимирцева, спросил где дорога на Вехти (деревня). Мы сразу поняли наше счастье, не ответили и убежали в глубь леса на Чашу (место покосов). Ныне земля колхоза Вехотевского.
Для того, чтобы не попасть казачьим разъездам мы изменили место укрытия, но к этому времени казачество отступило в Зверниголовскую станицу. Через неделю Куртамыш заняли красные войска. Кончилось время кошмара.
Вскоре меня избрали первым председателем Совета, а в ноябре 1919г. избрали представителем на волостной съезд. Волостной съезд избрал меня на уездный и губернский Съезды Советов в г. Челябинске.
На первых съездах уездном и губернском присутствовали Эсеры и Меньшевики, но наша фракция Большевиков насчитывала подавляющее большинство. По этому все решения проходили с нашими формулировками, кандидаты, выдвинутые нами, избирались на руководящую работу. Первый председатель Челябинского губ. исполкома был выбран нами тов. Поляков Михаил Харитонович. Председателем Губком партии был Киров (но не Костриков Сергей Миронович), председателем ЧЕКа был Гердман, а особым- оперативным отделом руководил Коростин из Самары.
В 1919 г. в Куртамыше организовали коммунистическую партию большевиков, я стал ее членом.
В Зауралье до Империалистической войны произошло резкое расслоение крестьянства. По Сролыпинскому закону кулачество и батраки вышли из общинного пользования землей, кулачество скупило у батраков земельные наделы для увеличения посевных площадей. Урожай улучшился по причине лучшей обработки, а Колчаковщина еще больше обобрала кулачество. После изгнания и победы Колчаковщины страна крайне нуждалась в хлебе и с/х продуктах, но кулачество не хотело продавать хлеб государству. Потребовалось создавать продкомы для заготовок хлеба и с/х продуктов. Однако продовольственные комитеты не в состоянии были своими силами вести закупки в нужной мере, кулачество крайне сопротивлялось. Потребовалось включить в борьбу с кулачеством и контрреволюцией ревтрибуналы. Я работал следователем в выездной сессии ревтрибунала по Куртамышскому уезду. Только вмешательство ревтрибуналов дало перелом и деле сдачи излишков хлеба государству. Привожу один из многих пример: в бывшей Юговской волости за рекой Тоболом, два брата крупных кулака Юговы убрали (~в 1921г.) богатый урожай с 500 десятин, сложили хлеб в скирды и никак не хотели приступить к обмолоту и сдачи хлеба государству. Я был послан провести следствие и понудить кулаков к сдаче хлеба. Двое суток я старательно убеждал братьев Югщвых немедленно приступить к обмолоту и сдаче хлеба государству, но успехов не смог добиться, пришлось официально оформлять протоколом следствия и предупреждать, что если они в течении 10 дней не обмолотят хлеб и не начнут сдачу, то пользуясь революционным правосознанием ( в то время не было ещё гос. кодекса законов ) прошу трибунал применить меру социальной защиты к Юговым - расстрелять. В протоколе Юговы расписались, но и эта подписка на них не подействовала. Через 10 дней пришлось выезжать сессии - судить и привести приговор в исполнение. У Юговых были машины для обмолота и очистки хлеба, а также рабочая сила - батраки. Такие крайние меры мы принимали только по необходимости и к самым злостным контрреволюционерам и бандитам. Положение тех времён заставляло прибегать к таким крайностям. Конечно кулаки и бандиты нас не щадили, убивали из-за угла из обрезов.
После введения Новой Экономической политике НЭПа потребовалось, чтобы коммунисты совершенствовали торговый аппарат, овладевали торговлей, рынком, выступали организаторами вовлечения трудового крестьянства в кооперацию всех видов, вытесняя частника.
В марте 1924 г. я был направлен из Куртамыша в Курганский окружком партии для работы в кооперации. Окружной комитет партии направил меня на работу в Курганский окрпотребсоюз, где мне и удалось научиться торговать и вести заготовительную работу в сельской местности. Будучи председателем Макучинского райпотребсоюза с 1930 до 1932 год мне удалось добиться больших, рекордных успехов в торговле и заготовках с/х продуктов, особенно, колоссального закупа скота для переработки на мясо.
Уральская область исключительно переживала нужду в мясе, кожсырье, и других с/х продуктах. Меня в мае 1932 г. Уралоблсоюз потребобществ отозвал в свой аппарат. К этому времени на Урале приступили к строительству Магнитки, Уралмаша, Нижнетагильского, вагонзавода, Златоустовского инструментального и других заводов, в Челябинске построили ЧДГРЭС , а продовольственные ресурсы на Урале были далеко не достаточны. Правительство страны выделило, для удовлетворения строек с/х продуктами, заготовки и вывозки на стройки из с/х крупных областей: Черноземную, Татарию, Башкирию, Ташкентскую и Новосибирскую. Меня отправили управляющим в не областную Башкирскую контору для заготовок с/х продуктов особенно овощей, картофеля, лошадей и др. Моему заготовительному аппарату помогали стройки Магнитки, Уралмаша, инструментального завода и другие. Большая армия рабочих была занята на погрузках и разгрузках продукции на пристанях р. Белой и ж. д. станциях.
Наряду с этим Урал обком партии посылал ответственных работников в помощь для разрешения вопросов в Башсовнаркоме и Башкирском обкоме партии. Работа была большая и нужная. Уральский обком партии и облисполком уделяли очень большое внимание этим заготовкам т. к. даже картофеля не хватало для удовлетворения строек. Первый секретарь Уральского обкома партии той. Кабаков непосредственно заслушивал меня о результатах работы и помогал проведению этих мероприятий.
Башкирские организации всегда, на протяжении всех годов, оказывали лояльность к Уралу в деле заготовок. Когда Башсовнарком и обком партии посылали особых уполномоченных в районы заготовок, то мне рекомендовали всегда ехать в самый отсталый район по заготовкам и отгрузкам для Урала. После, через несколько дней снимали с работы за необеспеченность в заготовках первых секретарей РК партии и руководителей заготорганизаций, хотя я никогда не жаловался на руководителей районов. Такой был случай в Читминайском районе и других. Я не думаю, что это делалось показательно для Урала, но всё же походило на то.
Я всегда был и солдатом, и советским работником.
После ухода из ЧОНа у меня обнаружили туберкулёз лёгких, и наверное если бы не советская власть я не отделался бы потерей левого легкого, а давно бы был в земле. По этой причине меня не приняли в танковый Уральский корпус в дни Отечественной. Меня по заявлению зачислили, но медицинскую комиссию пройти не удалось.
Николай Васильевич Клевакин.
Набрал на ПЭВМ по рукописным заметкам деда Клевакин Н.Э. в феврале 2003 года.
Фотоальбом
   История Куртамышского района       Послевоенный Куртамыш      Статьи и отклики       Истории наших семей                                                                           История