МКУК Куртамышского района «Краеведческий музей им. Н.Д. Томина»
 
 
 
Нина Яковлевна Малеванная
 
Воспоминания
 
Сборник воспоминаний о детстве, родителях и участии в
востановлении Сталинградского тракторного завода               
им. Ф. Э. Дзержинского, написанных в 1980 г. и в 2012 г.
 
 
В 1926 году 19 июня родилась я в Куртамыше в большой семье, Нина Яковлевна Голоднева. Отец мой - Голоднев Яков Иванович, мать моя – Голоднева-Катаева Агрепина Семёновна. Родители были бедняки. Нас было восемь душ: четыре брата, четыре сестры. Старший брат - Голоднев Иван Яковлевич; старшая сестра – Голоднева Зинаида Яковлевна, - фамилия мужа – Владимиров Алексей Матвеевич, участник войны ВОВ. Далее – Голоднева Валентина Яковлевна, муж Потапов Николай Андреевич, участник ВОВ; Голоднев Леонид Яковлевич, участник ВО войны, - жена Савченко Валентина Ивановна; Голоднева Фаина Яковлевна, - муж Борисов Александр Иванович; Голоднав Юрий Яковлевич; Голоднев Борис Яковлевич.
 
Жили мы в то время  в доме № 48 по улице Ленина, так она раньше называлась. Дом наш был - маленький пятистенник. Очень тесно в нём было. Спали все на полу. Мать наша стелила кошму, и мы все вповалку ложились вместе, а когда стали подрастать, - все по разным местам: кто – на печке, кто – на полатях, кто – в чулане, где стояла кровать большая…
 
Помню я, как у нас по узковской дороге была пашня, покос, и очень много было вишняку, и пока вишня не поспеет, рвать не разрешали родители, в основном, папа. Была у нас белая лошадь большой породы, телега и вся сбруя запрягать лошадь в телегу, и ещё большая лохматая, чёрной масти, собака. Утром рано вставали, и родители со старшими братьями уезжали в поле, а старшие сёстры оставались дома с нами, младшими детьми, - дома работы тоже было много, без дела не сидели. Помню ещё, как отец всё сдал в коммуну: лошадь, телегу, сбрую, корову, но коммуна долго не продержалась: кто мог, забрали своё назад, а наш отец, Яков Иванович, ничего не пошёл брать, - всё так осталось в коммуне наше собственное. Мать моя, Агрепина Семёновна, никогда и нигде не работала, была она домохозяйка, потому что нас было много. Отец работал в промкомбинате машинистом мельницы, молол зерно на муку. Жизнь была тяжёлой. Отец всегда выписывали отходы «бус», вот, из этого буса мать стряпала лепёшки. Ещё из пищекомбината выписывала за натуральный расчёт  отходы от картофеля,  «барда» называлась, она оставалась, - вот, мать покупала, и мы на тележке её возили. Мама стряпала хлеб из барды и буса: положит на лопату капустные листья, а на них - булки и сбрасывала их на под печной, - так хлеб и выпекался. Садила мать рассаду капустную, которую я продавала: накладывали тазик, брат Лёня принесёт мне его, я и торгую за 0,5 копейки за десяток. Так же, садили овощи – все, какие только росли. Огород был у реки большой:  морковь, брюкву, капусту, свёклу  и другие овощи, какими, в основном, и жили. Овощи накладывались в большой чугун и парились в вольном жару. И хлеб, и пареные овощи - таким всё казалось вкусным! Капусты наращивали много вилков,  и рано её не вырубали, а как маленько морозец стукнет, отец запряжёт корову, звали её Нинкой, вырубали капусту и вывезет её всю с огорода. Мать солила капусту в большой такой деревянная сельница – корытце, в каком капусту рубили сечкой. Вся семья помогала в засолке: кто капустные вилки чистил, кто – рубил её мелко в сельнице. Очищали кочни от капусты, ели до потери сознания эти кочни. Бочка деревянная большая, двадцать вёдер входило в неё, - рубят старшие, мнут её, как даст рассол, складывают капусту в бочку двадцатикилограммовую и, опять уже, в бочке её утрамбовывали. Полнёхонькую бочку засаливали, и за зиму всё поедали. Вот, оно где – здоровье! Сажали очень много картошки, - она была второй едой после хлеба. А возили всё на корове. Отец её обучил. Была сделана для этого маленькая и лёгкая тележка, на ней с огорода и вывозили все овощи, на  тележке - запряжённая в нее корова ходила хорошо. Так же, садили много бутуна. Как весна приходит, он начнёт вылазить, и пока зелёный, не переросший, мама нарвёт его в тазик, прополощет от земли, навяжет пучками и по – 0,5 копейки, я продаю, а Лёня только подтаскивает мне его. Наторгую, мать забирала деньги. На эти деньги покупались необходимые продукты, в первую очередь, соль, спички, сахар. Сахар был кубиками и коричневый, очень вкусный. У нас были щипчики, и мама всегда делила его между всеми нами. Имели корову. В то время ещё не отдавали коров в коммуну. Один стакан молока, две картошки, по кусочку маленькому сахара, хлеб  - из буса-бурды – вот и вся основная еда - вкуснее не было! Как коммуна развалилась, отец  вышел из неё, купили вторую корову.
 
Лёня всё время зимой ходил на лыжах. А я ещё торговала всё время на базаре водой из маркеловского колодца, какую пили из кружки. Летом, особенно в субботу, воскресенье не успевал носить мне воду из колодца. Продавала я её по 0,3 копейки за кружку. Вода из этого колодца была холодная, вкусная. Ещё Лёня всегда ставил капканы на зайцев, каких очень много водилось в наших лесах: летом – серые, а зимой – белые огромные были эти зайцы, называемые «русаками». Снимет с капкана, а они уже мёртвые, застывшие. Он их за спину навешает, а дома обдирали. Мать выделывала заячьи шкурки, шила из серых - шапки парням, а нам с Фаиной (сестра малая) – дошки и шапки из белых шкурок. Мясо зайчатины сами ели, не продавали. Мама в большую семейную жарёху наложит их, поставит в русскую печь, они там жирные напарятся – вкуснятина! Да, и своих кроликов разводили много ещё в старом доме, где за домом папа огорадил участок, там они и жили в норах. Тоже было мясо своё, из какого всегда мама готовила жаркое. Вот, это была помощь – мясо зайцев и кроликов, в том, чтобы прокормить нашу семью, так как папа работал один.
 
Зимы были холодные, снега наметало страшно много. Если когда был буран, на лету птица не могла лететь, замерзала. В выходные дни, мама с Лёней ходили на базар, так как корове не хватало сена. Брали санки большие и грабли деревянные, чтобы собирать ими сено. На базар приезжали купцы на лошадях торговать. Лошади сытые были у них, и много сена роняли, а базарник, работник базара, следящий за  порядком, заставлял купцов убирать за собой место, на каком торговали.  Вот, мать с Лёней и сгребали упавшее сено, собирали и увозили домой.  Хватало его корове на неделю. Зима была длинная, холодная, а покосов было мало, мама с Лёней и камыш косили для коровы и телёнка. Ещё мама покупала семя подсолнечное и горох. Всегда она нам делила по тушилке,  семя и по тушилке гороха, так как вдоволь хлеба не было, а тушилкой называлась    покрышка от самоварного горлышка.
 
Из развлечений детских – зимой катались на лыжах. Гора была высокая и широкая. Весной, когда начиналась талица,  доходила вода до самой горы. А в зиму Лёнины товарищи делали трамплины большие, были и те, что меньше, с каких мы, младшие, катались  на лыжах допоздна. Одежда застывала, стояла на нас, как кол, и мы все в снегу домой возвращались. Катались и на коньках. У братьев были коньки-дутыши, такие тогда коньки носили. Их надевали на валенки, обматывали ремешками. Для девочек – коньки-снегурки. Тоже Лёня ремешками завязывал, и как от нашей горы катались до деревни Сычёво, что в 6 км от городка нашего. Брали с собой по кусочку хлеба ржаного да луковицу, отдыхая, ели хлеб с луковицей, прикусывая… снегом. Разрумянимся, морды красные! Мама всё говорила: «Нинка, твоя морда просит кирпича», потому что я всегда зимой ходила с такой красной «мордой». Зимой же мы с мамой и братом Лёней ездили на корове за сучьями в лес, собирали их, грузили на тележку, и так наваживали на целую зиму «дров».
Детство проходило весело, хотя было очень трудно жить. Речка в Куртамыше была глубокая, широкая. Когда наступала весна, то вода доходила до горы, и сад по ул. Свердловской весь затопляла, так как домов там не было, а была Ковалёвка – маленькая деревенька, Хмелёвка, Галкина. Ещё мы ходили через реку в Ковалёвку за водой. Там был колодец, вода была вкусная. Все ходили пешком. Автобусов в то время не было. Сад за речкой  был хороший. Такие огромные в нём ветлы стояли, как богатыри. Была построена сцена, скамейки, и там мы, пионеры, собирались с учителями, пионервожатыми и выступали. Был ещё парк за старой больницей. Какие там были прекрасные аллеи! Росла сирень, акация, шиповник, бузина, боярышник. Всё было огорожено маленькими полисадничками. Деревца подстрижены аккуратно. Аллеички были посыпаны песком, ровные такие. Всегда сторож всё подметал, была чистота, и даже окурки никто не бросали. А какие буфеты! Домики такие маленькие, обитые досками, покрашены зелёной краской. В них торговали буфетчицы морсом - по 3 копейки кружка была, мороженым, какое выдавливали из формочек, - такое вкусное, густое! Стояли качели-лодки, какие висели на цепях. Карусели, раскрученные длинными шестами, высоко поднимались и крутились вкруговую. Где жили Ляшкины, ближе к речке, лавам (сейчас улица Зубова), стояла  ещё одна карусель.
 
Скамейки в саду везде стояли, никто их не ломали, не воровали ничего. И молодые, и старые отдыхали. Самый старший брат Ваня летом в этом горсаде был директором. Ставили они своими силами пьесы хорошие. Ванино поколение – Гречанниковы муж с женой, Попов, Ковалёв, Янка (фамилию забыла) – друг Ванин был.
 
Зимой проводили время в клубе. Клуб стоял рядом с Петуховским озерком, - в прошлом – здание КБО. До клуба на этом месте была мечеть, и всегда сидел на крыше мулла и молился их, татарскими молитвами. Потом забрали это здание под Зимний клуб. В нём устраивались танцы под гармошку. Очень весело было! Я в то время тоже ходила на танцы. В самом Петуховском озерке плавали лебеди, стояли вокруг него огромные ветлы, и было их очень много вокруг озерка. Озеро было чистое, ветлы склонялись до самой воды, и было это всё очень красиво летом, и чисто кругом.
С нами, в соседях, жила большая, как у нас, семья Чебаторенко. Братья Чебаторенковы, все красавцы, не вернулись с войны, погибли. Коратановы – семья большая, Мясниковы, Колодкины, Лоскутниковы, Застрамных, Стуловы, Ляшкины, Тестовы, Павловы, Узбековы, у всех семьи большие были. Андрашитовы, Талызин – врач, Яков Сергеевич, учителя Павловы. Анна Дмитриевна преподавала в русско-татарской школе (где сейчас санаторный садик №3). Я у неё училась до шестого класса. Самая первая моя учительница была, очень хорошая, внимательная. Учились татары и русские вместе и никогда не ссорились, и нас не делили. В обед нас кормили, семьи были большие, не хватало даже еды. Так, Анна Дмитриевна организовала обед: перемена была большая, двадцать минут, чашки были деревянные, ложки тоже деревянные, и варили похлёбку картофельную, и была очень вкусная эта похлёбка, если маленько погуще была, но без хлеба. А когда мы ели, Анна Дмитриевна сидела за своим столом, полная, в годах, наблюдала за нами, как мы ели: тишина была, никто – ни слова. Её сын, Борис Константинович Павлов, тоже преподавателем работал, потом его поставили председателем райисполкома.
        Когда отец вышел из коммуны, он стал единоличником, - в то время так называли. Действовал промкомбинат, куда он и ушёл работать машинистом мельницы. Для того, чтобы работал комбинат, могли на мельнице молоть зерно, сделали запруду, чтобы сдерживать большую  воду речки Куртамыш. Делали запруду всем миром: возили на лошадях, на быках песок, глину, чащу берёзовую, - всё это сваливали в реку в нужном месте, так и получалась запруда, и вода держалась, потому что делалось всё на совесть. В оставленные специально отверстия вода поступала на мельницу.
 
Куртамыш вначале считался рабочим посёлком, население – 5000 человек. Наша улица считалась центральной. Она начиналась от борка и от реки, и продлена была до старой автостанции, где стоял огромный памятник мужчины и женщины. Здесь же, по улице Ленина, стояла  и пожарка (пожарная часть) небольшая. Как случался пожар, - звонили в колокол. Налево, по улице, была ветлечебница, направо – угловой дом двухэтажный, где 2-ой садик, напротив жили Масловских - он был ветврач, она – учительница; типография, где директором работал дядя моей родной тётки, Вьюжанин Иван Петрович, а тётя, папина сестра, работала заведующей ясель. По этой же улице стоял дом (он и сейчас живой), дорожный отдел. А там, где старая автостанция, и где памятник стоял (тот, что выше описан…), был базар с большими прилавками. Приезжали богатые купцы торговать мороженой рыбой. Плетёные короба стояли на санях, полные рыбой: окунь, карась, такой большой, как сейчас разводят карпов.
 
А в нашей речке ловили сетями рыбу. Тащили сети, а нам, девчонкам,   давали такие палки с круглым концом,  и мы все от сетей дальше уходили, потом в ряд встанем и бьём  по воде, - загоняли рыбу в сети. Потом вытаскивали сети на  берег, и мы выбирали из ячеек рыбу, а вода тёплая свежая была, все вымокнем, - смех и баловство было на речке всегда. Хорошо! Целыми днями пропадали на улице, еле мать домой созовёт. Подальше от казённой бани, на верху на горе стоял маленький маслозаводик, где принимали молоко. Были налоги – молока 250 литра сдать, масла, мяса, яйца, - всё сдавали в Минзаг -  напротив Церкви, - угловой двухэтажный дом деревянный, где работал старшим по контролю, чтобы все всё сдавали вовремя, Колобов, который и мать, и остальных женщин, если кто не успевали сдать вовремя, садил под присмотр свой на три дня, пока не сдадут продукты. Мы, дети «посаженных» мам бегали вокруг дома, кричали этому Колобову: «Отпусти наших мам!».
 
Отец, работая в промкомбинате, получит деньги, и мать сразу покупает всё, кроме молока, - корова своя была, а остальное всё покупали и сдавали. Молоко всё время, каждый вечер, как корову с табуна пригоним, мама подоит и идёшь его сдавать. Только наказ я и слышала, чтобы жирность смотрела на мернике, когда выливали молоко: планка  поднимается и показывает жирность и количество молока. Если на пятёрку не поставят из тех, кто проверяли молоко, или на четыре с половиной, а скажут три, значит, обманывают. Вот, мама и наказывала строго следить, чтобы не обманывали меня, потому что молоко нашей коровы по жирности всегда подходило для сдачи.
 
И ещё хорошо вспоминается. В городе, в бору (за нынешним стадионом), была танцевальная площадка. Круглая, огорожена тонкими досками, без крыши, и скамейки так же вкруговую сделаны были. И каждый вечер бегали мы на танцы. А у нас были учителя Капштык, муж и жена, и две их дочери богатой семьёй, жили они в доме - напротив нашего, где жила  Лидия, племянница моя, Ивана, моего брата, дочь. Сейчас её уж нет в живых. В то время этот дом очень большой был. А люди они были замечательные. Всем бедным старались помочь. Как сейчас вспоминаю, это всё было летом, прибегает к нам их Лилька, она ровесница со мной, и говорит: «Пойдём на танцы вечером!» Она разодетая, у меня – коричневое платьишко было, и сапоги отец перешивал на мою ногу, а Лилька принесёт мне чулки, и побежим на танцы: Лиля - в туфлях,  а я – в сапогах, но в то время на это не обращал внимания никто. Мама говорит, чтобы к двенадцати часам  вечера пришла, если не приду, отец взбучку даст! После ареста родителей Капштык, дом забрали и перестроили несколько  квартир.
 
Вот, так и жили, так и развлекались, хотя и нечего было носить, а всё же было весело и хорошо. Играли с братиком Лёнькой и его товарищами в «бабки». Семя тушилку не съем, а наменяю его на панок (высушеная большая кость из-под копыта), какой заливался свинцом, чтобы тяжелее был - бить хорошо таким было по бабкам.  Сильно была распространена игра в «шаровки». Игра очень интересная! Поставим клек, вытаченный из дерева, в ямку, и бьём, но не все сразу, а чья очередь. Допоздна играем, бьёмся, чтобы выиграть, а не галить. Больше общались мы как-то с братом Леонидом, я  у него была почтальон. Он старше меня на три года. У него была девчонка, Капылова Клава. Он напишет записку, я бегу к ней, отдаю и говорю: «Пиши ответ. Без ответа не пойду». Смеётся она, ей отвечаю: «Я ваши записки не читаю. Мы с Лёней договорились, что читать не буду».
 
Рядом жили татары Узбековы, у них была семья большая. Мать была красивая, а у отца не было ноги, звали парней Умёр, Хамбель, Рашид; девчонок звали Масудя, Алина, Хасыра,  Халида - ровесница со мной, мы бегали все вместе. Вот, они начнут вечером ужинать, жили татары хорошо, и мать кричит свою дочь: «Халида, ашрга бир», я спрашиваю, что такое? Халида отвечает - по-русски значит: «Нина, айда ужинать!»
 
Ну, вот, настало лето, сдали экзамены, я училась в седьмом классе, закончила. В один прекрасный день, до обеда ещё, вышли на улицу, и глянули в небо, а по нему, похожая на змею, двигалась какая-то  чёрная   полоса. Сначала  сделала круг, - все высыпали на улицу, старый и малый, все глядели в небо, - потом ещё два таких круга, и так плавно, всё так же прямо - стала двигаться дальше, а мы все смотрели, пока это «чудо» не исчезло. После этого все старшие кричали, разговаривали так громко, что «будет война». Маленькие ребятишки бегали по улице. И все кричали: «Война, война будет!». И, действительно, в 1941-м году, в этот год 22 июня началась война. Закончилось сразу всё детство, и с первого дня старшего брата, 1912 г. рождения, забрали сразу же на фронт. По Ленина улице был совхоз-техникум, учились в то время в нём на агрономов. Загнали в ограду техникума машины и всех тех, кто получили повестки. Военком всех по машинам распределил: каждого солдата, кто  в какую машину должен был садиться. Ворота не открывали, пока не закончилась посадка, а в них женщины рвутся, которые провожали на фронт своих мужей. А когда открыли ворота и  дали команду ехать, начался такой крик, рёв… Машины друг за другом выезжали, а женщины бежали за машинами до самого МТС. Везли на Юргамыш, станцию, а подошёл поезд, в «телятники» рассадили всех, и поезд умчался на фронт. Так и закончилось моё в пятнадцать лет детство.
 
Началась жизнь другая, в школу я уже не пошла, надо было работать. У матери была своя машина швейная, и меня мама отдала работать в «Крестьянку», там мы шили для фронта брюки, ватные телогрейки, вязали варежки, и шили так же летнюю одежду: солдатские брюки, гимнастёрки.  А летом нас, молодых, отправляли на уборку ржи, пшеницы. Мы были целую осень на уборке. Работал тракторист Андрашитов с моей сестрой на комбайне, убирали хлеб, и нас отправляли так же работать на комбайне. Стоим на столике комбайна на его ходу Маруся Потапова и я: идёт комбайн, молотит хлеб, рядом вместе за комбайном идёт машина, из рукава сыплется зерно, мы открываем отдушину -  рукав держим с обеих сторон, как наберётся с рукава зерно, отдушину закрываем, машина идёт рядом со столиком комбайна, и мы с него бросаем в машину мешок с зерном, а там, в машине, человек стоит, высыплет из мешка зерно в машину, и потом обратно пустые мешки бросает нам на столик, на котором стоим, и снова открываем рукав, как насыплется зерна, опять кидаем в машину.  И так, с раннего утра и до самой ночи всё это делаем. И, когда полную машину наберём зерна, она уезжает на элеватор, подходит другая, за день так устанешь, только  когда привезут обед, в то время маленько и вздохнём. Когда уборка прошла, нас с Марусей Потаповой, она с 1924 года, уже зрелая была, а я с 1926 года, высокая выросла,  а лет-то мало, но всё равно нас с Марусей опять поставили на другую работу, стали пахать: я – впереди, она – вторая на прицепе. День-то в такую жару хлеб убирали, а в ночь - на трактор посадили. Тракторист эти два плуги тянул и пахал, а я заснула. Надо же плуг поднимать, а я сплю. Ещё бы немного…, если бы Маруся не взяла комок земли и не закричала: «Нина!», и не бросила в меня этот ком, после чего я только вздрогнула и опомнилась. Ещё бы немного, и упала бы под плуг, и размолотил бы трактор меня. А потом плачу да говорю: «Больше пахать не буду!». Но всё же успокоили меня, уговорили, и я опять согласилась, потому что работать некому. А в зиму опять в «Крестьянку» - шить для фронта телогрейки, брюки ватные и также летнюю одежду. Директора «Крестьянки» забыла фамилию. Знаю, что сильно толстый еврей, а потом его забрали – куда, не знаю.
       После «Крестьянки» меня и остальных моих ровесников забрали учиться на военных шоферов. Обучали, как ползать по-пластунски, бегать, маршировать. Мы с девчонками ходили в райвоенкомат, просились отправить на фронт, но нас ни одну не взяли после семилетки. И ещё училась на колхозного счетовода по двойной системе.  Когда мне в 1942 году исполнилось шестнадцать лет, я получила паспорт, но всё равно никуда нас ещё не брали. Был у нас ремзавод, где в то время работал наш отец. Он работал машинистом, а главным бухгалтером был Баранов, он и предложил отцу меня взять поработать временно в бухгалтерии учеником и счетоводом. Но поработала я там мало. В 1943 году, в мае месяце, вышла газета наша местная, что нужно ехать в Сталинград - восстанавливать его, и вместе со мной пошли в Райком комсомола Зоя Третьякова, Кожина Зоя, Коровина Галина - ей было двадцать семь лет, она была старше нас по годам. И мы в Райкоме комсомола получили комсомольские билеты, как говорится, «Путёвку в жизнь», и отправились на поезде «Пятьсот Весёлый», станция Юргамыш. Нас посадили в вагоны, «телятники», где возили скот, к тому времени его переделали, соорудили нары, и  мы вместе с солдатами, в разных вагонах, ехали один месяц, так как этот поезд, «Пятьсот весёлый», курсировал на фронт, а потом солдат и раненых возил с фронта. У каждого столба была остановка, не пропускали, задерживались поезда из-за того, что очень много шло на фронт поездов. Так доехали до Перьми, и нас отправили сплавлять сначала лес по реке Кама.  Обосновались мы здесь, как начальник нам сказал, на один месяц, пока не отправим лес для фронта, а потом уже в Сталинград. Выдали нам сапоги резиновые с длинными голенищами, в общем, спецодежду. Молодёжи очень много было. Мы, девушки, брёвна, что плыли по реке, баграми к берегу направляли, а там уже работа была мужская: молодые ребята сколачивали брёвна в плоты. Когда уже все плоты были сколочены, потом поставили небольшой домик прямо на плотах, и  были только одни мужчины, и они стали готовиться к отправке, - плыть по воде,  сопровождать сплав леса. Это всё шло на фронт для мостов, переправ, траншей, в общем, до одного бревна – всё плыло для нужд фронта.  Управляли плотами ребята молодые баграми, и был наказ: доставить в полной мере весь сплавляемый лес только на фронт. Когда лес отправили, нас тогда стали отправлять на место назначения, в Сталинград.
 
Плыли мы пароходом по Волге, «матушке-реке», назывался пароход «Воробьёвский». Сильная была качка, нас укачало так, что было очень плохо. Но ничего, всё встало на своё место. Потом уже стало легче, не стало так укачивать, постепенно попривыкли, пели песню «Прощай, любимый город, уходим завтра в море…», и так далее. Были молодые, и всё казалось нипочём – молодость есть молодость. Доплыли до причала, нас высадили, на землю сошли, поднялись на ровное место. И потом нас повезли на небольшом поезде по узкоколейке до Сталинграда на тракторный завод им. Ф.Э. Дзержинского, от какого даже живого места не осталось, вот тут-то и мама вспомнилась. Весь город был разбит, одни руины остались, окопы, траншеи, и один дом «Павлова» остался, где получили спецодежду.
 
Раньше до войны город назывался I Сталинград город «Царицын». А второй тракторный завод, назывался «II Царицын» до 1943 года, как нас привезли, а потом переименовали в Волгоград. Когда проезжали станции, ничего не было, кроме окопов, траншей. Запомнила только станции «Урюпино», «Бекетовка», «Красный Октябрь». Пока ехали до сталинградского завода, были ещё станции, но не помню, просто забыла. Молодёжи было со всего Советского Союза! Ехали, когда к заводу по узкоколейке поездом, смотрели в окна, деревни  проезжали, все разбиты были, только трубы торчали, да нарытые  траншеи, окопы и ямы. В памяти так и осталось: голая степь и разбито всё, что можно было разбить, исковеркать. Сам тракторный завод стоял на самом берегу Волги в окружности 15 км, и был огорожен колючей проволокой, и была проходная, а около проходной стоял во весь рост Сталин – это в мирное время была трибуна. Эта трибуна была вся изрешечена пулями, но у самой фигуры Сталина, постамента во весь рост, только у одной рука была отбита кисть, а во второй руке он держал фуражку. Так что памятник был совершенно цел, - вот как защищали солдаты Сталина, даже в камне. Погибли при этом очень много солдат. Солдаты рассказывали, которые были с нами, что ни одна рота и полк погибли.
 
Волга сама была ужас. Стоял там огромный бак, под облака, весь тоже  изрешечён пулями, в нём хранилась прежде мазут, какую при сдаче города, немцы выпустили всю в реку, поэтому вода вся в мазуте вся была. Когда мы спускались с яра помыть ноги, до каких пор ногами заходили в воду, до тех пор на них оставались следы мазута и крови - чёрно-красная смешанная вода – Волга.
 
На заводе нас распределили всех. Мы остались вместе: Зоя, я, Галина, Тамара, и были поселены в каком-то разбитом здании, в подвал, там, до нас жили солдаты стоявшей здесь прежде нас части, потом их отправили на другой фронт. А для нас, как говорится, подвал стал наш. Нары были сделаны из досок, и настлана солома, и больше ничего не было первое время, спали на нарах, на соломе, в одежде, да и тепло ещё было. Стояла здесь же печурка железная, какая потом нам пригодилась. Повели нас в столовую, она была из досок сколочена теми, кто вперёд приехали, они кушали в этой столовой, да и завод, хоть и разбит был сильно, уже работал, люди приезжали каждый день. Вокруг – голая степь, железо всё покорёженное, не было связи, но чугунно-литейный цех работал: плавили железо для снарядов. Нас распределили, и мы должны были всю территорию расчистить. Начальник наш был Долбышев Василий Александрович. Чистили территорию, кирпичи, весь хлам, все нечести убирали в одно место. О том, что попадалось, писать даже не хочется, - жалоба одна. Да, такая жара, да тут ещё приболели лихорадкой: лежишь на кирпичах - они такие горячие, а кажется,  замёрзла, - трясёт, зубами щёлкаешь…
 
Когда разобрали весь завал, стали строить свою столовую и, когда сколотили досками, смастерили скамейки, столовая уже наша была. Потом нас Долбышев отправил грузить машины. Очень много было трофеев: тяжёлые, по два снаряда в ящике. Снаряды 75 мл – две штуки, - очень тяжёлые и 45 мл, какие были полегче. Приезжали ребята, а нам нужно погрузить ящик со снарядами на машину. Парни смеются над нами, а мы по две девушки, тоже как захохочем, когда они рассмешат нас, ящик и упадёт. Василий Александрович увидит такое, закричит на нас: «Вы что, мать твою душу! Вы же лапы себе отрубите!», а я ему говорю, что не лапы, а ноги. Он отвечает: «Работать! И без смеху! Ясно?». Мы соглашаемся: «Ясно! Работать!». А ведь света не было, - всё равно грузить! К вечеру выбиваешься из сил, темно совсем станет, идём в подвал на ночлег, но умоемся немного, вроде бы и не устали. Самолёт летит очень высоко, мы выскочим из подвала, поднимем обе руки, да «фиги» ставим и кричим в голос: «Вот, тебе, вот, тебе! Мы всё равно победим!», - и так, пока не скроется самолёт. А потом смеёмся, что, может, это наш самолёт летел, а мы ему «фиги» показываем. А Галина Коровина, - ей было двадцать семь лет, а мне – шестнадцать с половиной, кому - семнадцать, семнадцать с половиной, никогда не улыбалась, потому что была старше нас намного и очень переживала из-за всего.
     Нина Ружейникова, она была сталинградская, когда война началась, ушла в   партизаны, а дома оставались мать, отец. Как начал немец город  бомбить,        бомбы огромные, и одна за другой летели, и родители остались под землёй.      Нисколько не переставал немец бомбить, - все погибли, и, когда нас привезли,  она пришла домой из леса, и больше в партизаны не пошла, осталась с нами.     Вот, всё она нам поведала, сама плачет, и говорит, что все погибли люди. И так она пробыла с нами. Вот, как по узкоколейке  привезут на платформе железо     плавить, танки немецкие, самолёты, в общем, всё железо немецкое, - она залезет на платформу, бьёт по танкам, по железу кулачками, сама кричит: «Немецкая тварь, забрала моих родителей!». А мы, как увидим, что она на платформе бьёт руками по железу, и все руки в крови, снимем её, успокоим, проводим, чтобы отдохнула.
        Иногда находили время, ходили, ползали, чтобы выбрать из земли кукурузы. Сначала нельзя было, потому что были поля заминированы. А потом – ничего, наловчились. До войны у нас, в Куртамыше, никто не знали и не сеяли кукурузу.  А  на войне это самая сытная еда была. Мы её нароем, растолкаем по одежде, как получится, куда попало, ползём с поля. Потом  варили её без соли, соли не было, на солдатской печурочке, какая в наследство от тех, кто до нас в подвале жили, досталось нам. И была эта еда очень вкусная, сытная. Еды нам всегда не хватало, так мы с этой кукурузы поправились.
 
Так вот, живого места от бомбёжек не осталось, но сохранился «дом Павлова», он  был обит вкруговую досками, а сам-то целый, - просто удивительно! Мы там получали спецодежду, хотя зимы стояли тёплые, но всё равно, - валенки, бушлат, рукавицы, и остальную всю давали одежду. В общем, в основном, вся молодёжь, весь Советский Союз там были, все трудились, никто не отставал друг от друга. В какое-то время я и ещё остальные девочки попали в туннель. Это - туннель под землёй, невысоко был люк, и мы спускались по лестнице. Была дежурка, висел телефон, и к каждому цеху были подведены траншеи. Был старший Вася Чихеров, а начальник был Коваленко, но забыла его имя. Когда мы спустились по лестнице в туннель, Вася, как старший, сделал банку консервную, прицепил за края проволоку, вымазал в мазуте тряпку и зажёг. Всем девочкам такое сделал и дал ключ гаечный большой, тяжёлый, и показал, как это брать с собой, когда позвонят из цеха, что кому надо: пару открыть, кому – конденсатор, кому – воду. Звонят в дежурку, тут было светло,  дежурный находился,  телефон, и говорят: «Цех подстанции звонит, идите в траншею, откройте горячую воду!». Берёшь банку в руки горящую, рукавицы рабочие надеваешь, ключ гаечный – через плечо, а в другую руку берёшь банку в руки за дужку из  проволоки, как ведро получается, и ходили по два человека. Выходили из дежурки, а там – теметь, находили траншею, которая ведёт к цеху сетей подстанции, открываем ключём гаечным, а ключ – ни с места, - не можем открыть, вообще, не крутится, всё заржавело, а в туннеле вода, чуть не по колено, мы – в резиновых сапогах, - вода стояла в любой траншее. И так к любому цеху: открываем, - ещё раз пишу, а свернуть не можем, обеи заплачем и идём обратно в дежурку, а там звонят, что быстрей - пару или воды горячей, или холодной! Приходим заплаканные, что не можем свернуть ключом эту задвижку, тогда Василий – старший смены, вместе с нами возвращается обратно к той траншее - по колено воды - хлюпаем, он быстро идёт, а мы – за ним. Вот так и жили. Но молодость есть молодость: плачем и смеёмся, потом и привыкли, и научились: ходили уже по одной. Но сама-то туннель тоже была залита водой, а на трубах ещё встречались трупы, но их убирали.
Часто вылезали из туннеля на солнышко на несколько минут. Сядем на люк, подышим свежим воздухом. В одно время сидим, гонят военнопленных немцев: где – начало, где – конец их числа, не знаем. Конвоиры кричат - запрещено было разговаривать, - страшно было на пленных смотреть. Дело было осенью, прохладно, ноги обмотаны тряпками, с палками хромают, да замёрзли, шлемы на них надеты, длинные тряпки болтались от шлемов. Наши кричат: «Так вам и надо!». Потом обратно залезем в люк – не разрешали вылезать…
 
Много горя принял народ, солдаты, но не сдались, отстояли свою Родину. 9 мая 1945 года - день был солнечный.  Мы вылезли из люка и слышим голос: «Говорит Москва! Говорит Москва! Говорит Москва! Кончилась война!» Что было: плакали, обнимались, целовались! Завод большой, территория – тоже. Бросали мужчины шапки свои, кричали, что кончилась война, друг друга обнимали, плакали от радости, появились цветы  - бросали их! Открыли ворота, - проходная была закрыта, - мы же ходили по пропускам, и то не всегда. Это было невыносимо – радостей сколько было! И не верилось…, и несколько раз объявили, что конец войне, и сразу пошли на обед в свою столовую. Налили нам спирту, обед на столы поставили, свои, с которыми работали, сели все девчонки вместе, дали спирту по 0,5 стакана, надо было его разводить, а мы этого не знали, я вообще в  этом спирте ничего не понимала; друг другу навелили, что кончилась война, давайте выпьем! В то время, до войны, не пили. Со школьной скамьи уехали молодёжь. Я начала пить спирт, и мне всё в горле застряло. Я стакан, как швырну в потолок…, они мне – воды, - так смеялись, что сил нет. Сохранили трибуну, где стоял во весь рост Сталин. Открыли проходную, выехали трактора несколько штук. И стали на площади награждать. Я получила медаль «За доблестный труд в годы ВОВ 1941-1945 гг. в первую партию награждаемых после Победы.
 
И домой я поехала в 1946 году. И остался в памяти Сталинград, как родной, и я его, пока жива, никогда не забуду. Сколько сил было отдано там, сколько тяжестей не переработала…  Думала в то время, что когда же кончится война? Ждали все с таким нетерпением и, дай Бог, закончилась! В конце 45-го построили нам общежитие, переселили нас, кровати были четырёхярусные. Ходили с завода уже, шли спать на эти кровати, хоть и высокие были, но постель была хорошая – крепко спали. Забыла ещё написать, что мы ходили в обуви – ботинках на деревянном ходу. А парни, которые работали с нами, у них были ботинки и обмотки. У завода было выложено булыжником место возле трибуны, мы танцевали в этих ботинках. Так нам нравилось – такой стук, а я «дробила» хорошо, ещё в детстве плясала всегда. Жалею, что не взяла с собой их домой, эти ботинки деревянные, а сверху – парусином обтянуты, но зато лёгкие.
 
Ну, вроде бы и всё. Может, ещё что вспомнится. Прошло шестьдесят семь лет с окончания этой войны, да, и года мои преклонные: вот, 19 июня 2012 года исполнится 86 лет. Хотелось бы дожить до Юбилея – 70 лет окончания войны, очень хотелось бы. Будут - нет чтить память участников войны, - тех людей, каким досталось не меньше, чем тем, кто был с винтовкой в руках: ни дня, ни ночи не знали поеоя. Одно было желание, чтобы окончилась проклятая война, - столько горя было и в каждой семье, и в каждом доме.
 
Помню хорошо, как ломали Собор возле старой почты, а потом ещё к старой почте пристроили новую. Ближе к делу: где универмаг был, стоял Собор, очень красивый. Когда ломали, там было два колокола огромные. Первый уронили, так он, когда падал, так впился в землю, - откапывали его из земли! Второй – не помню, куда дели.  А сколько было икон! Красивые! Мы приносили их домой, мама у нас их забирала, она была верующая. А иконы были в ящичках. Очень красивые! Сами иконы были в цветах. Ящички со стёклами были, закрывались на крючки, а в них иконы стояли.
 
А кладка «кирпичей» была на яйцах. Разбирал, кто хотел и куда хотел. Разбирали весь этот Собор по кирпичику. Кирпичи были крепкие, грудами лежали, ограда была огорожена вкруговую изгородью из толстых железных прутьев, столбы чёрные крученые, на столбах изгороди стояли чёрные набалдашники, ограда была в церкви красивая, чистая. Пристройки были церковные, много росло сирени, - всё порядком, красиво. Стояла церковь долго. На тележках разбирали, увозили кирпичи - еле их отделяли друг от друга.
 
А ещё забыла написать: в 1946 году я приехала домой, и устроилась на работу в Автошколу кассиром, но немного поработала и ушла. Было у нас сельпо, и я устроилась продавцом в МТС, в ларёк. Голодно было ещё после войны, хлеб продавали по талонам по 250 грамм. Завторгом работал Бабин, имя отчество забыла, он выдавал нам талоны на количество работающих. Отоваривали рабочих: хлеб навешаешь, убираешь талон, и после окончания проданного хлеба, клеем на картонку, чтобы сошлись талоны с отпущенным хлебом. Отчитаешься, снова дают талоны на следующий день. Если обнаружат - не хватит, не дай Бог, даже судили. Одну у нас тогда посадили – Сорвина  по фамилии мужа, Корболина Анна. За всё было строго. В раймаг – занимать очередь ходили в ночь, очередь писали на ладошке, если не придёшь вовремя, когда проверяли перед открытием магазина, значит, не отоварят. Талоны складывали по сто штук и перевязывали каждую сотню, комиссия потом проверяла: все в сохранности, потом их сжигали. Вот, так и работали до окончания талонов. Но, думали ли, что даже в 1980-х годах вернутся талоны на сахар, на мыло, - в общем, на всё – и на водку тоже талоны были до 1986 года.
Писала воспоминания Голоднева Нина Яковлевна, комсомолка в то время была.
 
А в настоящее время моя фамилия по мужу, Малёванная Нина Яковлевна, 1926 года, 19 июня, коренная куртамышанка. Муж - участник войны. В живых его нет.
  
 
Получены мной награды (медали):
                    40 лет Победы ВОВ 1941-1945 гг.
                    50 лет Победы ВОВ 1941-1945 гг.
                    60 лет Победы ВОВ 1941-1945 гг.
                    65 лет Победы ВОВ 1941-1945 гг.
"За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг." от 16.06.45 года;
удостов. к медали: "Медаль Ветеран Труда". 29 мая 1979 г. № 168250; 
удостов. к медали: "Материнство" от 15  мая 1965 г.;
удостов. "Ветеран В.О.В. ", ВВ. № 418346, 2000 г. 22 ноября;
удостов. Ф.З. "О ветеранах", ст. № 21,  2 апреля 1999 г., вдова;
удостов. № 756 "Ветеран потребительской кооперации области" от 21 июня 1989 г.
Из характеристики: «…с 1926 г. член ВЛКСМ, выполняла и перевыполняла систематически задания Малёванная Нина Яков. (Голоднева Н.Я., девичья фамилия). Основание ф.71.ОП 5. Д. 187. Л. 96.
 
Архивная справка: «В документах архивного фонда Сталинградского горисполкома в списках награждённых медалью «За Доблестный Труд в ВОВ от 28 декабря 1945 г.» по тракторному заводу значится Голоднева Нина Як.».
 
28 мая 2012 г. Переулок Школьный, дом 2.
 
 
 
 
Компьюторный набор Ирины Павловны Бектяскиной                       
                                                                                                     Верстка Станислава Владимировича Батуева
                                                                                                     Фото из личного архива автора и Интернета
                 
                                                                                                                            Куртамыш 2013 г.
   История Куртамышского района       Послевоенный Куртамыш      Статьи и отклики       Истории наших семей                                                                           История