Воспоминания поляка-лесничего, работавшего в селе Куртамыш в конце 19 века.
     После урегулирования вопроса с военной службой, я подал прошение в Министерство Государственных имуществ с просьбой о принятии меня на службу в качестве помощника лесничего в одну из губерний европейской России. Первоначально мне предложили Тобольскую губернию. Однако, в итоге я вынужден был согласиться на Уфимскую. В Уфимское Правление Государственными имуществами нас было назначено восемь человек, все без исключения поляки. Двоих из них откомандировали в таксаторскую партию. Так как по семейным обстоятельствам я прибыл в Уфу последним, меня назначили в наиболее отдаленное лесничество - Первое Челябинское, находящееся почти в восьмистах верстах от Правления. Само Правление руководило деятельностью 13 лесничеств, во главе которых по большей части стояли лесные кондуктора пенсионного возраста. Они не могли рассчитывать на получение аванса, потому и нам, выпускникам Академии, не приходилось надеяться на быстрое получение лесничества в этом правлении лесного хозяйства.
      Если в иных правлениях мои коллеги уже после одного-полутора лет службы получали повышение и становились лесничими или таксаторами, то мы, в уфимском этот шаг в карьере делали только после двух с половиной-трех лет службы, и то, главным образом, попав в Правления лесами других губерний. Я, как последний из прибывших, получил повышение и вовсе после трех с половиной лет.
     Как помощники лесничих, в год мы получали по триста рублей жалования, на разъезды 120 рублей, и на жилье 20 рублей и земельных угодий для личных нужд по 150 десятин. В то время, когда еще не была построена сибирская железная дорога, этой суммы в тех далеких краях абсолютно хватало для жизни. Дешевизна была необычайная. Например, пшеница
стоила по 30-40 копеек за пуд, мясо летом - полторы копейки фунт, а замороженное зимой - одна копейка. Разъезды - полторы копейки за коня и версту. За свою квартиру, состоящую из двух комнат с полным содержанием для меня и моей собаки, я платил десять рублей в месяц.
    Выполняя обязанности помощников лесничего, мы находились в полной зависимости от лесничего. Исполняя все его поручения, мы в то же время имели возможность ознакомиться с практикой дела, которое нас, как будущих лесничих, ждало. Хотя циркуляры запрещали помощникам лесничих вести канцелярию, однако, если только я не находился в разъездах, то старался познакомиться с канцелярскими обязанностями, так как в будущем эти знания были бы мне необходимы. По всей видимости, запрет циркуляра объяснялся тем, что в некоторых лесничествах лесничие выполняли функции писарей, а не помощников.
    Как-то, просматривая давние акты лесничества, я наткнулся на дело озаглавленное: "Картофельный бунт". Оказалось, еще во времена крепостного права, в 1850-х гг. местный лесничий получил семена картофеля для посадки и распространения семян среди местного населения. Не все согласились его сажать, и ослушники были объявлены бунтовщиками. Через тридцать лет картофель сажали уже повсеместно.
   Любопытная деталь: до прихода к власти большевиков, лесничих называли "барин", и не только в восточной, но в центральной России. Видимо этот титул был пережитком крепостничества. Были: "земский", "судья", "доктор", "околоточный" и т.д., но титулом "барин", а не "лесничий" именовали только последнего.
     Как я уже упоминал выше. Главное Правление командировало меня в первое Челябинское лесничество, находящееся в восточной части уезда граничащего с Тобольской губернией и Тургайской областью. Лесничим там был молодой человек на пять-шесть лет старше меня, не слишком требовательный. Он не подавлял мою инициативу. Три года мы прожили в согласии, но в результате недоразумения частного характера я был вынужден просить перевести меня в другое лесничество.
     Первое Челябинское лесничество насчитывало около сорока тысяч десятин лесов и десять тысяч степей, рассеянных в окрестностях пятидесяти верст от места проживания лесничего, которое находилось в большом селе Куртамыш и насчитывало около 3.000 жителей. В лесах было 70 процентов сосны,, 25 березы и 5 - осины; ели встречались единичные. Хозяйство в лесах было вырубочное с обновлением бочным самосевом.
В охране у нас служило четыре объездчика и 32 человека лесной стражи, этого числа было абсолютно достаточно, так как местные имели собственные лесные наделы и при том в достаточном количестве. Охрана леса на пахотных землях была полностью обеспечена. Естественно, что непосредственный контроль над лесной стражей был возложен на меня. Протоколы за самовольную вырубку леса на сумму до 25 рублей составляли объездчики, а на большую сумму - помощник лесничего или лесничий, но так, повторяю, нарушений было относительно немного. Объездчики получали по 240 рублей в год и были обязаны иметь коня для разъездов, лесная стража - 90 рублей, но вся стража также была конная, так как леса были сухие, к тому же каждый из них должен был совершать обходы длиной в несколько десятков верст.
    Все без исключения объездчики были грамотными, служащие в лесной страже умели подписать свою фамилию. Лесная стража состояла по преимуществу из бывших военных, а потому и дисциплина здесь была почти военная.
   Так как за границами лесничества лес не имел сбыта, а шел единственно для удовлетворения местных нужд, то предназначенные на выруб участки делились на небольшие делянки не больше одной десятины. Чтобы дать возможность как можно эффективнее засадить деревьями сосновые леса вместо семенников оставляли между деревьями полосы шириной в пять саженей.
    На участках деревья свыше двух вершков толщиной измерялись. Участок оценивался согласно таксы действующей в данной местности (даче), затем они сравнивались с ценами, полученными на прошлогодних торгах, назначалась новая цена, от которой начинали отсчет. Если на главном аукционе не все участки были распроданы, то тогда, по решению комиссии аукциона, назначались или повторные торги, или лесничий имел право с позволения Правления продавать лес хозяйственным способом, по цене объявленной на торгах или чуть дешевле.
    При необходимости, деревья продавались поштучно, в этом случае их пронумеровывали и продавали на участке.
    Распоряжения на рубку, раздел на участки, обмер деревьев на участках я вел лично, также производил оценку участка после торгов. Лесничий лишь назначал цену для торгов. Такие работы занимали по два-три месяца.
    Чуть позднее измерительные работы всякого рода также выполнял я.
    Год за годом прибывали в лесничество переселенцы из губерний Центральной России, по преимуществу из Черниговской. Они получали землю на незанятых пространствах степи. Когда прибывали многочисленные (партии), из правления приезжал землемер для распределения наделов. Поскольку число прибывших в очередной раз не превышало несколько сотен человек, меня командировали для исполнения этой работы. Однажды, еще до начала работ ко мне явилась делегация с просьбой, чтобы я подождал несколько часов и не начинал работу, так как у одного из них жена ночью родила мальчика, и новорожденному также причитается надел наравне со всеми; через несколько часов крестные должны были вернуться из церкви с метрикой. Естественно, я исполнил их просьбу, тем более, что в ином случае мне пришлось бы приехать через несколько недель, чтобы этому молодцу отмерить дополнительный надел.
    Во время сухой весны у лесной стражи было много забот, связанных с охраной леса от пожаров. Местное население жгло сухую траву на пастбищах и лугах, и нужно было наблюдать, чтобы огонь не перекинулся на лес. Так как выжигание травы происходило ранней весной, когда в лесах было еще достаточно влажно, то почти всегда удавалось задержать огонь на границе леса, а если и был ущерб, то незначительный.
    Так в постоянных разъездах и охоте проходило лето. Зимой я старался заниматься канцелярской работой.
    Как я уже упоминал, я жил в большом селе, где, кроме лесничего, у меня был широкий круг знакомых. Не считая трех попов, там проживали: судья (мировой), три следователя, судебный пристав, юридический советник, околоточный пристав, доктор, ветеринар, аптекарь, акцизный чиновник, несколько интеллигентных купцов, а так же три уполномоченных по продаже водки, среди них и представитель знаменитого во всей восточной России, а особенно на Урале, магната Поклевского-Козелл. В его фирме многие из наших земляков, а преимущественно повстанцы 1863 года получили работу. Хотя все вышеназванное общество состояло из россиян, они были очень симпатичными людьми, сердечными, гостеприимными и ни коим образом не давали мне ощутить, что я среди них чужой, наверное, вследствие того, что они уже с давнего времени имели возможность встречать в большом количестве ссыльных поляков и оценить их.
     Естественно, что в таком окружении я более полугода не слышал польского языка, пока один из приезжих поляков, ссыльный 1863 года, проживавший в 150 верстах от меня, не узнал, что здесь находится его земляк. Он посетил меня, чтобы поговорить на родном языке. При этом оказалось, что он, будучи гимназистом в Гродно, вместе с двумя моими двоюродными братьями, по примеру коллег, в 1863 году пошли в партизаны, откуда он попал к якутам, а мои кузены - в батальоны, штурмовавшие Ташкент. С этим моим соотечественником, не взирая на разницу в возрасте, меня связывали самые дружеские отношения все время моего пребывания в Куртамыше.
    Однажды, приехав к нему, я застал у него семь или восемь девушек, говорящих по-польски, а моего земляка особенно взволнованным. Оказалось, что его гостьи - униатки и пришли просить его, чтобы он с ними поехал в Екатеринбург, так как там ксендз, бывший настоятель ордена Бернардинцев в Варшаве, может быть согласится их обвенчать. Из их рассказа я узнал, что когда в конце 1870-х годов прошлого века наступило добровольное "воссоединение" униатов с Православной церковью, если в семье были "упорствующие", то таковых высылали в Челябинский уезд, а так как они не захотели принять наделов, то их расселили по деревням поодиночке. После долгих переговоров моему земляку удалось переубедить этих кандидаток в невесты, что их мечты неисполнимы: ксендз, конечно, не согласится, ибо в противном случае будет наказан ссылкой, а их разделят с мужьями и снова расселят, но уже как можно дальше друг от друга.
     После года моего пребывания в Куртамыше, на службу к Поклевскому прибыл молодой поляк из Ковенской губернии, хоть и не особенно интеллигентный, но я получил возможность говорить по-польски.
     Однажды ко мне пришел пожилой человек с длинной седой бородой, и сразу поприветствовал меня: "Нех бендзе похвалёны!" Я был удивлен и обрадован тем, что встретил родича, пригласил его в дом и узнал, что пришедший - бывший ссыльный повстанец 1863 года. Я спросил его, куда он держит путь, возвращается ли на родину? Он ответил, что наоборот, возвращается в Барнаул, чтобы там дожить остаток жизни.
Когда в 1883 году всем ссыльным полякам было позволено вернуться в Польшу, он хотел продать свое хозяйство: дом с огородом и пять коровок, которые его кормили, но добрые соседи обещали присмотреть за хозяйством, пока он осмотрится на месте, предсказывая, что все равно к ним вернется.
    По приезде на родину в Могилевскую губернию, он застал там лишь могилы. Несколько лет работал управляющим имением, но, чувствуя, что теряет зрение, обратился в больницу, там, после нескольких месяцев наблюдений ему был поставлен диагноз - в ближайшем будущем его ждет слепота. Перспектива, которая перед ним вырисовывалась - небогатая жизнь нищего калеки. Тем временем от соседей он получил письмо, чтобы возвращался, так как дом и коровы его ждут.
    До Самары он доехал поездом, там встретил машиниста земляка - поляка, работавшего на участке строящейся транссибирской магистрали Самара-Уфа, и, благодаря ему, а также его коллегам, доехал до Уфы, откуда, уже не имея средств, отправился в путешествие длиной 4 000 верст пешком. О своем пути говорил: "Часто добрые люди подвезут за пару копеек или за доброе слово". Я постарался снабдить его некоторой суммой денег и провиантом и отправить вместе с попутными фурманками до Кургана, находящегося в 160 верстах.
    Очень жалею теперь, что не заставил его пообещать, чтобы оповестил меня, как добрался до Барнаула, а ведь ему предстояло преодолеть еще три тысячи верст пути.
    О случаях возвращения в Сибирь из Польши мне приходилось слышать довольно часто, даже среди моих знакомых было трое, вернувшихся в места бывшей ссылки.
    В 1888 году из департамента я получил предложение занять должность лесничего первой категории в Восточной Сибири, где во Владивостоке формировалось Правление лесами. Материальные условия были великолепные, для начала предлагалось жалование значительно выше, чем в европейской России, после каждых пяти лет доплата 25 процентов, а после 20 лет - пенсия. На воспитание
детей выплачивалась сумма в размере от 120 до 360 рублей в год - в зависимости от учебного заведения. Каждые два года можно было воспользоваться трехмесячным отпуском. Я отказался от этого предложения, но те, кто согласились, были довольны, особенно тогда, когда была построена транссибирская магистраль.
    Как я уже упоминал выше, после более чем трехлетнего пребывания в Челябинском лесничестве из-за недоразумения с лесничим я стал просить о переводе в другое место. Управление перевело меня в Белореченское лесничество Верхнеуральского уезда, где лесничим был поляк на год младше меня по службе.
    При отъезде я получил полную сатисфакцию - лесничий просил прощения за свою бестактность, которая спровоцировала мой отъезд. Так как мой переезд был связан с моим личным решением, то 500 верст переезда я должен был заплатить из собственного кармана.
(Из интернета)
   История Куртамышского района       Послевоенный Куртамыш      Статьи и отклики       Истории наших семей                                                                           История