Волшебное слово
   - Жалеет корову-то старая хозяйка, ой как жалеет! Вот она вам и не дается, - ворчала Фоминична, глядя, как мы вчетвером с палками в руках стараемся загнать Пеструшку в ворота нашего двора. Этим летом купили мы ее в нашей же деревне у молодой женщины, разошедшейся со своим мужем.
   - Что вы расходитесь? Чего вам не хватает? – сокрушалась свекровь ее. – Посмотрите-ка, я, вроде бы, все для вас сделала: домишко помогла купить, корову отдала, в огороде лето-летнее с тяпкой бьюсь. А вы вот что надумали - разойтись.
       Сноха не отвечала, увязывая вещи в узлы, вынесла их на крыльцо. Потом взяла поводок, накинула корове на рога и повела за ворота.
   - Корову-то зачем взяла? Моя корова-то, только вам дадена! – рыдала старуха.
   - Мне корова, ему дом, - только и ответила молодуха, заворачивая за угол по дороге к родительскому дому.
   Держать корову ей не пришлось, так как через несколько дней решила уехать куда-нибудь в город, а для этого нужны были деньги. Так и оказалась Пеструшка в нашем дворе. Ох, и помучались мы с ней! Утром, когда табун гнали по улице на пастбище, только успевай ворота открыть: пулей вылетала корова в табун. Зато вечером..! Я, жена, сестра и мама выходили за ворота с палками в руках, перегораживали неширокую улицу, стараясь загнать кормилицу во двор. Нам помогали добровольцы, встречавшие своих коров. Пеструшка пряталась за других, готова была отвернуть в любую щель, лишь бы не идти в наш двор. Загнанная в пригон, она еще долго косила глазами в нашу сторону, сердито фыркала, не брала протянутый кусок хлеба, а во время дойки не спускала молоко. Вот эту сцену загона видела раза два-три Фоминична, известная на селе тем, что всякая скотина ей руки лизала.
   - Ну-ко, неси хлеба, - распорядилась она, зайдя к нам во двор после очередного коллективного загона. Приподняв фартук за края, она искрошила в него принесенный хлеб и направилась к корове. Та не только не шарахнулась от нее, а подошла сама и, протянув морду к фартуку, стала охотно есть поднесенное. Старуха одной рукой держала фартук, другой гладила ее по голове, ворчливо выговаривая нам:
   - Маетесь! А что сразу сказать? Хозяйка-то ее жалет, вот она к ней и рвется. – И к корове: А ты живи на новом месте и хозяев корми, а они тебя любить будут. – И опять нам: Ладно, оставайтесь с Богом. Будет сейчас Пестрена домой ходить. – И ушла.
    На следующий вечер мы снова вышли все встречать нашу кормилицу, перегораживать дорогу. Ворота открыты. Вот и табун, вот и она… Не успели шевельнуться -  корова в ворота, во двор и в пригон, только вихорек за ней. Повернулась, ждет нас, а сама словно улыбается: «Здравствуйте, а вот и я!» С той поры успевай только ворота открывать, никаких палок, никаких капризов. Много лет держали мы Пеструшку да Фоминичну добрым словом поминали.
    Вот тебе и чудо-чудное, диво-дивное, каким даром мог обладать человек и на пользу людям его обратить.
    Были в колхозе телятницы и ревели они на этой работе горькими-горючими, меняя одна другую. О стойловом содержании тогда и слыхом не слыхали, потому скот пасли от снегосхода до снегостава, в том числе и телят. Крупный скот на дальних выпасах держали, там все-таки корма хватало, телята все около фермы бились да на опушке бора лето целое. В первой половине лета еще корма хватало, а во второй оббивалась трава, засыхала, телята не доедали, худели, в зиму шли тощие и нередко дохли. Фермы рядом с бором, в бору травы – море разливанное, но не гоняли телятницы туда своих питомцев: разбредутся телята, поищи их потом по бору, пособирай вечером, чтоб на ферму гнать. Кто подсказал председателю поставить телятницей Фоминичну - не знаю. Поставили. Придет она утром, напоит их, чем Бог послал, ведерочко на руку, брякнула по краю и … вперед. Фоминична за ферму – телята за ней гурьбой, ни один в сторону не рыскает, Она в бор – телята следом. Дойдет до полянки, на которой кроме ежей, никакой скотинки не бывало, травушка там любо-дорого. Сидит Фоминична на пенечке или на ведре своем, носки-варежки вяжет, а телятки кругом ходят, от нее ни-ни! Наедятся, улягутся вокруг, а она повязывает да с ними разговаривает. Вечер пришел, пастух ведерко на руку, брякнула по краю и на ферму, и телятки за ней, как гусята за гусыней. Объедят одну полянку – завтра другую. К зиме у Фоминичны не телята, а какие-то колобки из сказки, кругленькие, сытенькие. Зимой ни один из них с белым светом не расстался. Знатной телятницей стала, похвальными грамотами в избе своей передний угол оклеила да премии получала. Вот оно какое, волшебное-то слово, дар Божий. Давно уже нет старой на этом свете, а память о добрых делах и ее чудесном даре по сю пору в народе жива.