Ещё раз о войне
   То лето выдалось благодатное:
Днем солнце с безоблачного неба щедро отдавало  свое тепло, прогревая воздух до тридцати градусов, а ночью под оглушительные раскаты не менее щедро лилась с небес живительная влага. Дядюшке моему выпал счастливый отпуск, и мы выехали с пчелами на костяновские полосы. Каждый день проходил у нас в пчеловодных хлопотах, а вечерами, усевшись у костра, вели мы бесконечные разговоры, и не наговориться нам было, не набеседоваться.
Это был очень дорогой для меня человек. Сам сирота, оставшийся без отца в четыре года с одноногой матерью, успел он до семейной жизни хлебнуть и горького и соленого по самую маковку, трижды уходил в Красную да Советскую армию, вырастил своих пятерых детей да еще и меня в придачу. Хоть и не жил я постоянно в его семье, но бывал часто, был под его опекой тридцать лет и называл его своим вторым отцом.
         Мы варим пашенную кашу, одно из самых распространенных нехитрых крестьянских блюд во время полевых работ: сваренный картофель тщательно толчется, разводится тем же заранее отлитым отваром, сейчас луку туда, укропу, чуть перчика, добавь сметаны и заливай сухари. И до еды, и после нее мы говорим, говорим. О чем? Конечно, о детях своих, о их будущем, о работе, о людях, о …Не просто перечислить, о чем еще. Меня всегда интересовала одна тема – война, но об этом он говорил не очень охотно: тяжело вспоминать солдату атаки и оборону, кровь и слёзы. А мне хотелось узнать историю получения его наград, ведь по ним можно было проследить его боевой путь длиной в четыре года, узнать, где, в каких боях-атаках побывал он, за что командиры украшали грудь его орденами-медалями. За долгие годы в беседах наших на рыбалке, на охоте, за каким-нибудь занятием выпытал кое-что. Оказывается, орден Красной звезды получил он «за работу», как он выразился. Был он в то время не в стрелковой роте, а в оружейной мастерской, которая находилась тут же, неподалеку от линии обороны. Рассказывает:
       - Страшный бой был. Немец, видимо, решил нас  всё-таки с этих позиций выбить, вот и пустил на нас всё, что мог: и пехоту, и танки, и авиацию. И хоть глубоко зарылись в землю, да бомбы доставали и там. А тут поступает сообщение, что у наших полковой миномёт отказал, и команда «Исправить!» Меня – туда! Ползу. Мать моя родная! Головы не поднять, пули свистят гуще, чем пчёлы во время взятка. Снаряды рвутся и слева, и справа, и впереди. А тут ещё сверху как бомба завоет, кажется, она как раз в твою голову метит. Дополз. Командир, понятное дело, уже матушку во весь голос вспоминает, ругается, что долго полз, хоть и понимает, что под таким огнём – не на стадионе бегать. Осмотрел я миномёт, причину нашёл быстро, начал разбирать. Командиру говорю ,что мне помощника надо, один не справлюсь, а он коротко: «Тебе, может быть, целую ремонтную бригаду дать? Видишь, все в окопах» Но нашёл всё-таки кого-то, прислал, только хреновый помощник оказался, всё больше в левом ровике отсиживался. Разбираю, вижу, что в подъёмный механизм осколок  ударил и вывел его из строя. Тут и ремонтировать нечего, пальцами не заменишь. Докладываю командиру.
        - Вон ещё один валяется разбитый, смотри, может быть там что-то взять можно.     
       И верно: у второго нужное оказалось исправным. Возимся с помощником, а бой идёт. Утого и у другого миномётов в ровиках гора ящиков с минами, а миномёты бессильны. « Ну, - думаю,- ахни какой-нибудь снаряд в ровик – от нас только пыль останется». Грохот кругом такой, что друг другу в уши кричим. Страшно, Коля, под таким огнём быть. Только и думаешь, как живому остаться, Бога просишь об этом: « Спаси, Господи и сохрани!» Вот говорят, что за годы советской власти до войны вера была растоптана, люди перестали верить в Бога. Неправда! Под таким огнём все верующими становятся. Помнишь, у Шолохова книга есть « Они сражались за Родину». Так вот там хорошо описано, как под бомбёжкой боец,  агроном бывший, коммунист, крестится и просит Бога спасти и сохранить его. Ну, и материна молитва о детях своих немало значит.
          Потрескивают сучья в костре, слышно, как в камышах плещется рыба.  Уже совсем стемнело, и установилась такая тишина, какая бывает, наверное, только вот в такие безлунные короткие летние ночи,  когда засыпает вся природа, весь мир, умученный за день постоянными человеческими заботами. Я молчу, боюсь перебить егорассказ каким-нибудь неуместным вопросом, лишним словом, а тон толстым суком собирает в кучу огарки и , весь в воспоминаниях, продолжает:
         Сняли мы нужное, бегом-ползком к первому. Помощник мой по дороге раза три  в воронки прятался, а мне некогда: подъёмник тащу, тороплюсь. Оглянулся – не вылазит помощник из воронки, окликнул – не отзывается. « Ну, и хрен с тобой,- думаю,- отсиживайся». Сам скорей к миномёту да за сборку. Тут и лейтенант подполз. «Скоро?» - «Сейчас уж скоро,- отвечаю,- Расчёт давай, нужно испытать». Кого он там насобирал – не знаю. Подползли трое.Один мину подносит, другой подъём устанавливает Мину в ствол – выстрел, другую – опять выстрел. Заработал миномёт! Я к лейтенанту: «Задание выполнено!» Он фамилию спросил, в блокноте что-то черкнул, потом обнял: « Спасибо, Иван, выручил! Мы сейчас ожили.» Вот за эту работу мне и вручили Красную звезду. А помощника моего убило, не спасла его та воронка.
          О медали « За боевые заслуги  удалось узнать совершенно случайно. Зашел как-то к ним, вижу: ребятишки, сыновья его, медалями играют. « За боевые» уже без ленточки, только медаль.
          - Где вы это взяли?
          -А вон у папки в ящике.
         -Зачем?
          -Играем, будто мы солдаты.
Пришлось рассказать им, какой кровью эти награды доставались солдатам, как их хранить нужно, ибо это отцовская память о Великой Войне. Кажется, поняли, прибрали, и больше не видел я чтоб они их брали. А от дяди Вани узнал, что « За боевые заслуги получил он уже в 45-м.
          Через Прибалтику мы в Восточную Пруссию вышли к Кенигсбергу. Вот это, скажу я тебе, крепость! Я таких укреплений, таких стен ни в одном городе не видел, их, казалось, никакой пушкой не пробьёшь. Ну, и гарнизон там был – эсэсовцы, эти насмерть стояли.
          -Ты же в оружейной мастерской был. Неужели и в штурме участвовал?
          -Штурм этот затянулся, вернее, подготовка к нему. Тогда не только оружейников, а всех писарей, обозников-повозочников – всех в окопы бросили, ни одного человека в тылу не оставили. Народу там поклали большие тысячи. Когда в город вошли, трупов на улицах что дров набросано. Наших, понятно, больше было, чем немцев. А что удивительного? Он один с пулеметом сидит, а нанего рота наступает. Он за стеной, а наши по открытому месту на него. Да он тут один всю роту положит. Когда таких пулемётчиков брали, оказалось, что они цепью были прикованы к пулемётам – смертники. Вот и стреляли до последнего патрона
           Сегодня мы на пасеке.  Опять наши разговоры, и, кажется, нам никогда и не наговорится, не набеседоваться. Сегодня я должен узнать ещё об одной награде. Вижу, что настроение у него отличное, так как мы качали мёд сегодня, и результатом он доволен.
     -Дядя Ваня, «За отвагу» ты когда получил? Почему она у тебя на колодочке, как Звезда Героя, а не на ленте?
      - Это еще в 41-м было. Стояли мы тогда за Калининым, у Торопца. Крепко стояли, в землю зарылись основательно. Немец тогда на Москву напирал изо всех сил, и в лоб, и с севера, и с юга хотел её обойти, окружить и взять.
      - Как ты туда угадал?
      -А моего желания никто не спрашивал. Тогда всех, кого брали, за Москву везли, её надо было в первую очередь защищать. Мне повестку на другой день войны вручили. Утром двадцать четвёртого в машины и на Юргамыш, а там из кузова и в вагоны. Товарняк. Застучали колёса. Останавливались на крупных станциях, таких, как Шумиха, на пять-десять минут, чтоб очередную партию принять, и снова вперед.К вечеру паровоз уже, Бог знает, которую сотню километров отсчитывал. Вот так и оказался там. Обмундировывали и вооружали чуть ли не на передовой. С вооружением этим и вовсе горе было: одному винтовка досталась, другому штык, а третьему и не того, и не другого. «В бою добудешь». После первых боёв вооружились все, но не за счёт добытого у врага, а за счёт того, что нас после этих боёв меньше половины осталось. А потом приказ вышел; «Ни шагу назад!» Вот мы и зарылись в землю за какой-то деревушкой, когда нас из неё выбили. Сверху приказы: «Вперёд! Вернуть деревню!», как будто она второй Москвой была. Я даже её названия не знал. А между нами и деревушкой сопка, на нашу Амосовскую похожа. Он на ней укрепился, пулеметов да миномётов наставил и кроет по нам, носа из окопа не высунешь. Командир роты нас три раза в атаку поднимал, а какая атака, если с сопки обзор на три километра во все стороны. Нас после этих атак вовсе с гулькин нос осталось, и командира в третьей убило, какой-то сержант уже нами командовал. Комроты наш, лейтенант, еще как-то сопротивлялся, что в атаки ходить бесполезно, не взять нам этой сопки, а на нового, сержанта как надавили, он и лапки кверху. Ему приказ: «Взять языка!» Вызвал он меня да какого-то не то татарина, не то башкира по имени Ахмет и этот приказ нам в лоб. Взять языка – шуточки! Ты боишься, как бы свой не потерять, а тут немца с сопки выкрасть надо. Это тебе не к соседке в огород за морковью слазить. Только это ведь в колхозе можно с бригадиром поспорить, если он тебя посылает на такую работу, куда тебе не хочется. Да и то, когда он начнет про мать-мать поминать да еще пошлет по известному адресу – пойдёшь и делать будешь. А тут война, тут армия, приказы не обсуждают, а выполняют. Вот и мы – руки к вису «Есть взять языка!» - и уселись в окопе обсуждать, что делать и как. Напарник мой по-русски понимал, но говорил плохо, слушал меня да головой кивал.
      Вышли мы, вернее, выползли в полной темноте, в конце сентября луна только к утру показывалась тонким серпиком. Метров сто до подножья не доползли, тут колючая проволока в три ряда, а на ней ещё баночки навязаны для стука-бряка. На ощупь, затаив дыхание, прорезали провод, поползли дальше. Метров пять-шесть проползёшь – слушаешь и нюхаешь. Если где передовые наблюдатели сидят, всё равно или слово скажут, или закурят, дымом запахнет. Я не курил, напарник тоже – учуем. Разговор услышали, тихий такой, на ходу. Затаились. Двое идут. Ага! Разводящий и смена. Прошли. Мы к той тропинке поближе. Слушаем. Они шагов на пятьдесят отошли. Вот насколько вперед дозор выдвинут! И как мы на него не наткнулись? Ждём. Знаем, что туда начальник впереди идёт, сменный сзади, а обратно – наоборот. Я дружку своему на ухо шепнул: «Первого убирай» - он головой покивал. Лежим рядышком, темнота такая, что друг друга плохо видим. Идут. Поравнялись с нами, я дружка толкнул и сам вперёд. Приложил я своего по затылку крепко, он без звука на землю прилёг. Скорее ему тряпку в рот, руки за спиной связал и ноги тоже. Его же за проволоку волоком тащить придётся. Тут и дружок мой свою работу закончил, он, оказывается, своего задушил, чтобы тихо было. Вот и потащили мы свою добычу. Пока он без сознания был, всё было спокойно. Протащим шагов с десяток – слушаем, слушаем и дальше тащим. А у колючки он очнулся, брыкаться начал, мычать, пришлось ему пару раз врезать по морде – замолчал. Нашли проход, две линии проползли, а под третьей он ногами забрыкал, проволоку зацепил, и забрякали баночки. И сразу очередь в нашу сторону, другая, третья. Я Бога молю, чтоб нас не зацепило, а пули вокруг нас вжик! вжик! Стихло. Голову поднимаю – гора какая-то рядом. Щупаю. А это мой Ахмед на немце лежит. «Слазь,-шепчу ему,-тащим дальше». Молчит.Трясу его – молчит. Хвать за руку – он мёртв, а немец под ним ворочается. Это что же такое-то? Это чтоб немца-языка от их пуль спасти, он его телом своим закрыл? Тут бы в голос завыть надо, да попробуй, повой – навсегда замолчишь. Свалил я дружка своего с немца, показываю тому: «Ползи вперёд!» - а он головой мотает: « Не поползу». – «Поползёшь,-думаю,-да ещё и Ахмета моего потащишь». В кармане у меня ножичек был, маленький такой, карандаши подстрагивать. Достал, раскрыл и немцу к носу: «Видишь?» - а сам опять рукой вперед показываю. Нет, мотает головой. Они тогда в начале войны, нахальные были – как же, вся Европа за ними! Это уже после сорок третьего радовались, когда в плен попадали. Пришлось ножичком ему тихонько в зад. Во! Сразу понял, пополз, не захотел свой зад в решето превращать. Немец ползёт, правда, медленно: со связанными руками и ногами быстро не поползёшь. Я тоже ползком да Ахмета тащу, не оставлять же его немцам на поругание. Шагов через двадцать я его на немца взвалил и руки тому развязал. Лучше дело пошло. Ползу рядом, каждое движение его караулю, так как руки-то у него свободные. Медленно двигаемся, но к своим. И когда до наших оставалось недалеко, я позвал: «Ребята, помогите!» Негромко позвал, а услышали
       Вот так и закончилась моя ходьба за языком. Сержанту за языка младшего лейтенанта присвоили, мне - медаль «За отвагу», а Ахмету – могилу. Он замолчал, видимо, в мыслях своих был всё ещё там, в этом ночном походе под немецкими пулемётами, под постоянным ожиданием смерти. Не начинал разговора и я, так неожиданно открывший для себя ещё одну страничку войны, ещё одну ночь из жизни мего дорогого человека. Уже давно поспела наша пашенная каша. Изрядно стемнело. Пора бы ужинать, но почему-то так не хотелось прерывать эту тишину, будто и он, и я снова ползли за языком, снова вслушивались в ночь и боялись…боялись растерять впечатления, один от вспомянутого, другой от услышанного.