Ещё одна заноза
   А вот и   о моей занозе пришла пора рассказать. Мы вернулись в Жуково из Куртамыша, прожив там пять лет. От отца, взятого на фронт через две недели после начала войны, получили всего два – три письма и в том же году маленький желтый листочек со словами: «Ваш муж …геройски…» - и круглой печатью внизу. Значит, надо возвращаться домой, на родину, так как дома… и солома едома. Как жили в деревне в войну – об этом много книг написано, и навряд ли  мои воспоминания добавили бы к этому что-нибудь новое. Над всеми деревнями, селами и городами господствовал царь-голод. Но почему-то нигде, прочитав о том времени сотни книг, не встречал описание еще одного властелина – холода. Готовясь к зиме, напилили и мы дров, к сожалению, немного, поэтому  пришлось в зимнюю пору топить печь «с корню». После уроков отправлялись мы с сестрой через проулок за реку, и тут на опушке бора начинались наши «лесозаготовки». Зима была снежная, навалило в колено и выше, но тропинка, протоптанная многократными хождениями, прекрасно держала и нас, и наши санки с грузом. Сосна, сваленная недели три назад, закончилась, поэтому, сегодня мы облюбовываем следующую. Вот эта! Прямая, сучья высоко, значит чистить меньше, да и колоть ее будет легче. На толщину мы не смотрели, хотя ни мне, ни сестре ее не обхватить. Нас привлекает то, что дров в ней, пожалуй, опять недели на три, а то и более. Первая и самая трудная задача – свалить. Начинаем. Тебе-мне, тебе-мне… Поперечная пила, точенная, должно  быть, в первый день своего рождения, плохо идет в дерево, да и пильщики – одной тринадцать, другому десять лет – сегодня не мясо ели, сил у них меньше кошкиных. Тебе-мне…тебе-мне… А тут еще эта сера!  От трения пила нагрелась, нагрелась и растопилась сосновая сера-живица и налипла на нее. Тянуть все труднее и труднее. Правда, спасает тряпка и маленькая бутылочка с керосином. Мы тщательно протираем пилу от серы, но это не надолго. Приходится повторять раз за разом. Протираем чаще, это ведь не только освобождение  от серы, но и отдых. Вот и до середины допилили,  сейчас будет все тоньше и тоньше. Вот уже запотрескивало, вот повалилась. Мы с радостью ждем, когда дерево рухнет, поднимая тучу снежной пыли. Но на сей раз не получилось. Наклонившись до половины, сосна уперлась вершиной в другую и … застряла. Со слезами, с упрашиванием, с руганью мы толкаем ее – она даже не вздрагивает. Наши усилия можно было сравнить с усилиями  рыбацкой лодки, пытающейся пробиться сквозь полярный лед. Поверьте, возвращение с пустыми санками – не самое радостное событие. Обычно мы отпиливали одну чурку, грузили ее на санки и везли, напрягаясь изо всех сил: она полуметровая, весила больше любого из нас. А сегодня санки бежали за нами и радовались: на них ничто не давило. Почему же мы не стали спиливать другую? А вы как думаете? На одну у нас сил еще хватило, хватило бы и на то, чтоб от нее, от лежачей, отпилить одно полено. Но свалить другую… засевшая сосна высосала из нас все, убила и морально, и физически.
                  Завтра мы пошли снова. Сегодня мы выберем ту, что стоит  в отдалении от других. Постой-ка, а где засевшая? Нету. Значит, ее кто-то свалил и увез? Мы туда! Вы помните май сорок пятого года? Помните, как вы обнимались, плакали и смеялись одновременно? Помните, как вы, срывая голос, кричали: «Победа!»?  Не так ли? Вот так же кричали, плакали и смеялись мы с сестрой, когда увидели сосну лежащей. Ночной ли ветер помог нам, или сам Господь пожалел сирот, но она упала. Упа-а-ала-а-а! И нам сегодня не сваливать, а только отпиливать от нее первое,  самое толстое полено и на санках его ( вприпрыжку!) домой. Мы отпилили два и дважды сходили за ними. Взяв в руки топор – колуна у нас в обиходе не было - я принялся отщипывать от края полено за поленом, одно…другое…пятое…десятое… Раз! – что-то, отлетевшее, видимо, от очередного, попало мне в глаз. Я тер его, старался проморгаться – напрасно, в глазу что-то было, что-то мешало, я не мог смотреть. Вечером пришедшая с работы мама повела меня к старушке, которая языком убирала из глаза любую соринку. Она не нашла там ничего. Утром я уже не мог  раскрыть глаз. Пришлось обращаться ко второй, потом к третьей. Напрасно! Лекари ничего не находили, а глаз болел все сильнее.
- Завтра пойдешь в Куртамыш к Поле, она сводит тебя в больницу, - решила мама. -Поля, родственница отца, работала в больнице не то санитаркой, не то прачкой и, естественно, была там «своим» человеком. Врач осмотрел мой глаз, выписал какую-то мазь. Несколько дней лечения результатов не дали, глазу становилось все хуже, более того, его стало затягивать белой пленкой, или, как у нас говорят, бельмом. И тогда моя родная принимает другое решение: надо в Куртамыше найти ту самую Аграфену – она уехала туда - и просить помощи у нее. Мама узнала у людей, где живет такая-то, рассказала мне, и я отправился снова «бороться и искать, найти и не сдаваться».
     Ночью, как на беду, прошел сильный снегопад с ветром, и от дороги осталось одно воспоминание. Темно, как у… До рассвета еще часа четыре. Первые два километра – бором – идти еще было можно, но вот бор кончился – кончилась и дорога. Каких-то два следа передо мной, какие-то две фигуры. И вдруг женский голос:
  - Ты куда, сынок?
   - В Куртамыш.
   - Так дорогу-то замело напрочь, ничего не видно. Мы уже вот возвращаться надумали.
   - Мне идти надо обязательно.
Действительно надо: я смотрю по сторонам только одним глазом, другой – больной – завязан старым платком. Шагаю. Иногда под ногой, под слоем снега, твердо, значит, дорога под ногами. Но вот ноги проваливаются по колено, дорога исчезает. Хорошо, что старенькие брючишки натянуты поверх голенищ и подвязаны внизу веревочками, а то валенки уже были бы полны снега. Иду, ориентируясь только на телефонные столбы, их линия идет рядом с дорогой, и столбы, когда идешь мимо, видны на фоне неба. Оглянулся – неожиданные попутчицы идут по моему следу. Сколько времени я шагал эти двенадцать километров? По моим подсчетам, четыре часа. Я вышел, когда наши старенькие ходики показывали четыре. Куртамыш встретил меня боем курантов по громкоговорителю (был такой на столбе на базаре), значит, восемь часов.
   Сейчас только бы побыстрее найти нужный дом. Я замерз. Половичок, сшитый вроде накидки и завязанный на поясе еще одной веревочкой, в какой-то мере спасал меня от ветра, но не от мороза: на дворе январь. Нет, все-таки есть Бог на небесах. Это он столь скоро вывел меня к нужному дому, не думаю, что мое пятилетнее «знание» Куртамыша (это в возрасте от 5 до 10 лет) помогло этому. Ворота  не на закидке, дверь в сенки тоже открыта, в окне свет. Вошел. Не буду рассказывать, как встретила «земляка» бабушка Аграфена. Попробуйте домыслить сами. Мешая сопли и слезы, рассказывал я о своей беде. А она, ахая и охая, слушала мои излияния, изредка вставляя вопросы:
   - В деревне-то кто лечил? Ага… А в больнице? Ага…- А сама  то хлопотала над чем-то у топившейся печи, то бежала к умывальнику и мыла руки.
   - Ну-ко, иди сюда, покажи глаз-то. – Я подошел. Она взяла мою голову, повернула к печному огню. – Лекари-и-и! Долечили парня! Бельмо на глазу-то… Чуть кривым не оставили… - Потом повернулась к иконам, проговорила какую-то молитву и трижды перекрестилась. Взяла ковш, зачерпнула из деревянной кадки и что-то долго шептала над ним.
   - Иди-ко сюда. Опусти лицо в ковшик и мигай больным глазом, чтоб его промыло. Помигал? Давай ладони. – Она налила полные пригоршни. – Умывайся, тот глаз особенно мой, только не сильно три его. – Она трижды наливала воду в мои руки, я трижды мыл лицо свое, а она в это время по-прежнему что-то негромко шептала и крестила мое лицо, голову.
   - Вот и ладно. Нет, не вытирайся. Садись-ко вот сюда, к печке, лицо-то и высохнет. Мама-то как там?А…Что поделащь..Всем сейчас  горько да солоно.
       Я оттаял, отогрелся. Сейчас понимаю, что не столько тепло топящейся печи, сколько тепло души ее, вот этот спокойный говорок, сочувствие всем бедам нашим, особенно моей беде, согревали меня тогда.
    - Ладно, побегай. Завтра утром придешь снова.
Я пришел завтра, послезавтра и только тогда получил разрешение:
   - Вот сейчас домой побегай. Дорогу-то, должно быть, наторили, да и мороз-то ноне помягче. Матери-то кланяйся, скажи, помню я ее, бедолагу.  В тако-то время троих поднимать ох как тяжко! Иди со Христом.
    Я ушел. Больше не был ни у бабушек, ни у врачей. Бельмо исчезло, и глаз мой видел, как и прежде. Прошло почти семьдесят лет. По сю пору с великой благодарностью вспоминаю я бабушку Аграфену  и ее исцеление. Скольким людям помогла она своим чудесным даром!  Давным-давно покоится прах ее на старом кладбище, а память человеческая и поныне хранит доброе имя и добрые дела ее.