Ласты
   Июль в этом году был таким, что природа изнывала от жары. Огородные растения к вечеру вешали уши, свободнее дышать можно было только ближе к полуночи. Озеро, расположенное среди деревни, целый день кипело от ребячьих тел. Ватагами бросались они в воду, похожую по температуре своей на парное молоко, плескались там с шумом, визгом, играя в свои ребячьи игры, потом зарывались в раскаленный песок и через    каких-то десять минут снова сыпались в спасительную воду.
   Я приехал к родителям на неделю – другую, оторвавшись от своих дел, насидевшись до одури в душных залах библиотек, в архиве в поисках необходимых сведений. Работа над диссертацией перевалила за половину, но нужен был хотя бы кратковременный отдых и телу, и голове, измученным до предела не столько чтением и письмом, сколько вот этой изнуряющей жарой. «Поеду к родителям,- подумал я,- покупаюсь, поброжу по лесу, там земляника, должно быть, поспела. Маме помогу, она, наверное, сейчас из-под коромысла не вылазит, огород поливает». Всё оказалось не так. Я забыл, что живем мы в иное время, что «никто по воду не ходит, коромысло не берет: стали жить по новой моде – завели водопровод». Огород наш спускался к озеру, и вечерами отец, включив мощный насос, гнал по шлангам воду к шести поливалкам, установленным в огороде на шестах. Те разбрызгивали воду мелким, но густым дождем, захватывая сразу изрядную площадь, и растения нежились под живительной влагой. Не ушедшее на ночлег солнце преломляло свои лучи в водяной пыли, и над огородом стояло сразу шесть радуг. Красота была необычайная! Так что в силе моей для полива родители не нуждались, а вот в прополке – это да. Сорняки получали влагу наравне с огородными растениями и перли из земли дружно. Рано утром брался я за тяпку и до жару трудился над участком, который вечером шел под полив. Мама смеялась: «Ну и мужики у меня! Выжили старуху из огорода. Один полет, другой поливает, мне остается только указательным пальцем работать». А вот в мыслях о землянике я ошибся, лопнула моя надежда: в лесу никто поливалок не устанавливал, и она засохла еще во время цветения, так что мне оставались только прополка да солнечно-водные процедуры.
   Вот и на сей раз, захватив с собой старую плащ-палатку, я натянул ее на берегу на четыре кола – все-таки какое-то спасение от лучей,- покупался недолго и расположился под самодельным навесом. Тишина. Ребятня еще не пришла, ни крика, ни визга. Мои размышления о дальнейшей работе прервали чьи-то шаги. Мальчишка лет двенадцати подходил к берегу с большой спортивной сумкой на плече. «Не наш», - определил я. Действительно, он не походил на деревенских мальчишек: короткие штанишки и рубашка-безрукавка были явно маде-ин-не-наше. Соломенную шляпку, откинутую на затылок, никто бы из деревенских не надел. И, конечно, уж никто  из них не пришел бы купаться со спортивной сумкой. Мальчик поставил ее на песок, снял обувь , подойдя к воде, сначала ногой пощупал ее, потом зашел по колено и, выйдя на берег, стал раздеваться. Даже по этому действу можно было определить – не деревенский. Как раздеваются наши? К берегу, они не подходят, а мчатся во весь опор, сбрасывая на ходу рубашки и штаны, и в воду не входят, а влетают с криком, шумом, словно необузданный табун диких жеребят. Этот же, раздевшись, аккуратно свернул и уложил в сумку одежду, предварительно вынув оттуда ласты, загубник с трубкой и очки. «Смотри-ка ты, мастер подводного плавания», - подумал я. Мальчишка умело надел ласты, очки, закрепил к ним трубку с загубником и направился в воду, хлопая ластами по песку. Как только вода дошла до пояса, он присел до подбородка, а потом поплыл, постепенно исчезая под водой. Наверху осталась только трубка. Видимо, он уже хорошо чувствовал глубину, потому что я ни разу не видел, чтобы трубка скрылась под водой. Прошло пять, десять минут, полчаса, пловец то удалялся от берега, то подплывал к нему, но не показывался над водой. Что он там высматривал, что искал – я не знал.
   А вот и наши первые купальщики. Сегодня они не мчались по-жеребячьи, поскольку солнце еще не жгло, а только ласкало тело, еще чувствовалась утренняя прохлада. Мальчишки разделись и, усевшись на песок, ждали, когда лучи нагреют их тело. Сидеть у воды и смотреть на нее – никогда не надоедает. Не прошло и нескольких минут, как один из них крикнул: «Смотрите, поплавок плавает! Рыба у кого-то удочку утащила!»- «Где?» Все вскочили. Мальчишка подобрал небольшую гальку под ногами и метнул в чуть видневшуюся из воды трубку. «Чур мой! Чур мой!» Двое – постарше - бросились в воду. Вдруг в том месте где виднелся поплавок, взбурлила вода, и из нее показалась голова в огромных очках. «Водяной!»- заорали оставшиеся на берегу, и охотники за удочкой с перекошенными от страха лицами повернули к берегу. «Водяной» плыл за ними спокойно, не размахивая руками, казалось, даже не прикладывая никаких усилий. Выскочив на берег, ребятишки смотрели на него теперь уже с любопытством, а он, встав на ноги, шел к ним, сняв очки и вынув изо рта загубник. «Да это подводник! Какой там водяной?» - протянул один. «Ясно, в ластах и в маске», -  подтвердил другой. Они окружили вышедшего на берег, с интересом рассматривая его снаряжение.
   -Плаваешь? – спросил тот, что постарше.
   -Плаваю.
   -И что ты там видел?
   -Рыб видел, водоросли всякие. – Пловец укладывал ласты в сумку.
   -А ты умеешь?
   -Не-е. Вот и прошу попробовать.
   -Еще испортишь. – Мальчишка уже перекинул ремень сумки через плечо. – Купи свои  и пробуй, сколько хочешь. – Он повернулся и пошел от озера. В спину ему донеслось:
   -Жадина – говядина! «Купи и пробуй!» Купил бы, да купил нет. «Испортишь!» Что им, ластам, сделается, они же резиновые.
   -Они, горожане, все жадные, у них зимой снегу не допросишься.
   -Перестань, его  не пробьешь этим. Баба Шура говорит, что у тех, кто в городе живет, эти скворечники каменные, квартиры их, всю душу высушили. Сидят в них, а что у соседей, радость или беда, никто не знает и знать не хочет. Это у нас, если беда у человека, так полдеревни придет, чтоб горе разделить. Баба говорит: «Раздели радость на троих – у тебя  втрое ее прибавится, раздели горе – его втрое меньше будет».
   На другой день, после утренней прополки, я вновь пришел на берег. Сегодня жарче, и мальчишки уже в воде, их было человек до десятка. С обрывчика к берегу опять спускался вчерашний подводник. Увидели его и мальчишки. Они прекратили возню в воде и по команде старшего стали выходить из воды.
   -Эй ты, погоди! – остановил раздевавшегося подводника старший. – Погоди раздеваться. Посмотри вон туда. Ты тот камень видишь? За камнем раздевайся и плавай по всему озеру. Мы не жадные, нам озера не жаль, но по эту сторону камня берег наш, и тут мы тебе раздеваться не дадим, чтоб жадностью твоей не заразиться.
   Мальчишка презрительно фыркнул, подхватил вещи и направился за камень.
   -Гоша, - мальчишка лет пяти-семи вышел из-за спины ребят, - пусть он плавает тут. Что нам берега жаль?
   -Нет, - твердо отрезал тот, - берега нам не жаль. А ты хочешь быть таким жадюгой, как он? Нет? Вот и держись от него подальше, чтоб не заразиться этой жадностью. Пусть плавает, где хочет, вода с него всю заразу смоет. Погоди, он еще сам принесет нам свои ласты и попросит, чтоб мы в них поплавали. Вот потом мы, может быть, простим его. Жадюг надо наказывать.
   Мальчишки снова бросились в воду, а я подумал: «Что ж, такое наказание справедливо: не считаешься с местными, и они отвечают тебе тем же. В Древней Греции такого человека совсем изгоняли из города или селения. Хорошо еще, что мальчишки не поколотили его за жадность. На самом деле, что можно было испортить в резиновых ластах и очках? ».
   Вечером мы уехали с отцом на покос, взяв с собой палатку и запас продуктов. Утром, задолго до восхода солнца, мы поднимались и, ополоснув лицо холодной водой, начинали косить. Какое это удовольствие – косьба по росе! Трава отмякла за ночь, густая роса отяжелила ее, и она легко ложилась под косой в высокий валок. Часов в девять мы завтракали потом снова косили до полудня, до сильной жары, и, пообедав, ложились досыпать недоспанное утром.
   После ворошили, сгребали скошенное вчера и вечером укладывали в небольшие копны, чтобы потом свезти и сметать в большой стог. Не впервые был я с отцом на покосе, и всякий раз эти, проведенные с ним вместе дни, были для меня самыми счастливыми днями в году. Не знаю почему, но всю жизнь я считал его не просто отцом, а самым настоящим для меня другом, за которого, случись такое, можно отдать и свою жизнь. Вот это единение, родство душ, особенно ощущалось здесь: в общем труде на покосе, в общем сне в палатке, в общей еде у костра. А наши разговоры с ним! Мы говорили обо всем и, казалось, никак не могли наговориться. Дни стояли жаркие, прекрасная сенокосная погода, и наша работа продвигалась быстро. Через неделю вечером мы вернулись домой, а утром я снова был на берегу.
   Озеро кипело от ребячьих тел. Трое в каких-то красных повязках на головах – среди них я узнал и «подводника» - гонялись за остальными, стараясь шлепнуть по спине или по голове. Задетый отходил в сторону, не участвуя далее до новой смены. А на берегу, на песке, валялись никому ненужные очки и трубка с загубником, и только тот малыш пытался надеть ласты, шагал в них к воде два-три шага и падал, вставал, шагал снова и громко смеялся.
   Я вздохнул с облегчением: «Вылечили!»