Ленинградская быль

                                  Ленинградцы, дети мои,
                                  Ленинградцы, гордость моя!
                                                                                 ( Джамбул  Джабаев)
           Память! До чего же ты иной раз нехорошая щтука! Пора бы забыть многое, не вспоминать совсем это, но она оттуда-то, должно быть, из самых глубин мозга, вытасивает и вытаскивает лица, события, встречи, разговоры с людьми, которых уже и нет-то давно.А она вот вытащит, они усядутся рядом, и слово в слово повторяется в мыслях разговор, звучавший тогда, много лет назад. Голос и слышишь, улыбку на лице, тогдашнюю, не сейчас придуманную, видишь и в итоге приходишь  совершенно к другому выводу: « Нет, замечательная это штука – память!» И благодаришь Бога за то, что он пока ещё сохранил мне её, и стараешься быстрее, иной раз довольно сумбурно, торопясь, написать следующие строчки об этом, вспомянутом, незабытом, снова пережить те добрые минуты моих встреч с добрыми людьми.
          В 1970 году (ой, уже почти 43 года прошло!) страна отмечала 25-летие Великой Победы. Я увлёкся тогда фотографией, купив пленочный фотоаппарат «ФЭД», и решил сфотографировать всех оставшихся еще в живых фронтовиков. Попутно беседовал кой с кем, приглашая их в школу по 10-15 человек в день. А вечером, усевшись дома за стол, старался по памяти записать их рассказы о боевом пути. Побеседовать подробно удалось с немногими. Уж такова человеческая жизнь, что мы всегда куда-то зачем-то спешим. То мне, не закончив беседы, уже надо на урок, то собеседнику, оторванному от работы, надо идти и что-то доделывать. Поэтому лучше всего проходили разговоры где-нибудь в неофициальной обстановке.
        И вот я еду на поле, где, по моему замыслу, должен встретить бригадира полеводческой бригады Кривощёкова Дмитрия Гавриловича. Он и верно там. Идет закрытие влаги за Белой Глиной. Два гусеничника со сцепами борон ползают по полю, а бригадир на кроме поля разговаривает с агрономом. Поздоровались. Ну ведь никак не начнешь разговор сразу с фразы: « А расскажи-ка, Дмитрий Гаврилович, как ты воевал». Тут иной подход нужен. Дождался, пока агроном уехал, приглашаю собеседника присесть. Беседуем о том, о сём, о постороннем. Потом уже машу на трактор рукой и спрашиваю:
    -Танки вот так же ползли на ваши окопы?
    -Нет, - смеётся он, - ничего похожего нет. У тех и скорость иная, и пушка из башни торчит да ещё и стреляет. А тебе только одно кажется, что каждый снаряд – в тебя. Здесь всего два трактора, а там, на окопы иной раз не по одному десятку шли. Вот и представь, как штук двадцать-тридцать их идёт на тебя, да ещё все враз стреляют, а тут ещё по нашим окопам их артиллерия бьет, да за танками не одна сотня автоматчиков поливают нас дождём свинцовым – вот тебе и картина боя. Не один раз за день их авиация налетит, сотни бомб на наши головы спустит. Против их пехоты у нас трёхлинейка, а против танков – бутылки с зажигательной смесью. Против авиации редко-редко можно было увидеть наш истребитель. Смелые были парни наши, бросались на врага, не считая, сколько его, да только недолгими были атаки эти: очередь, другая, и дымит наш ястребок. Это как один пёс против стаи волков, храбрости много, а сил мало.
      -А в Ленинграде ты их танки на улицах видел?
     - Откуда? Немец же в Ленинград не зашёл. Когда мы допятились до Ленинграда, тут стоп! Тут умри вот в этом окопе, а не в метре за ним, назад и шагу ступить не смей. Правда, мы видели, какие противотанковые рвы были выкопаны вокруг него, это ленинградцы копали. Только рвы эти и не задержали. Они в некоторых местах их зарывали и, как по плотине, на другой берег.
      -Бульдозерами заталкивали?
Он засмеялся.
      -Я первый бульдозер у нас в колхозе увидел, когда война уже давно закончилась. Подбитую технику туда сталкивали и засыпали, А для засыпки использовали руки наших пленных: лопату в руки – и рой до грыжи. Кто сопротивлялся или ослабевал, тут же расстреливали и в ту же насыпь закапывали. Ленинград ведь здорово готовился к уличным боям: на улицах были надолбы бетонные сделаны, ежи противотанковые из рельсов были сварены и установлены. Из молодёжи да и вообще из населения целые отряды сформированы для борьбы с зажигалками – зажигательными бомбами. Их немцы тысячами сбрасывали. И вот эти ребята дежурили на крышах, на чердаках. Иная бомба падала на крышу, не пробивая её, ту просто сбрасывали на землю. Другая пробивала и на чердаке начинала гореть, ту или большими щипцами хватали и в кадку с водой, или засыпали песком. Гибли, конечно, и ребята, и девчата при этом, но борьбу не останавливали. Идём мы как-то по улице, наряды тогда были такие. Вот он налетел и высыпал этих зажигалок, наверное, не одну сотню. Смотрим: с одной крыши летит, с другой, с третьей, а потом крик. И зажигалка летит, и девушка за ней, не удержалась на крыше, сорвалась. Подбежали, хвать за пульс – не бьётся. Ну, разузнавать, кто такая, да хоронить – это некогда было. Найдутся потом родные-знакомые, похоронят. С этими похоронами после ведь совсем горе было. Три врга было у Ленинграда. Первый – это, конечно, немец, второй враг – голод. Когда норму хлеба  по карточкам снизили до 125 граммов, смертность увеличилась. Идёшь по улице и видишь: тут труп, там два, а местами их в штабель складывали, как дрова, этих уже потом, к весне, всех собрали и вывезли. Вымирали целыми семьями, целыми домами. У меня одна страшная картина в глазах по сю пору: санки, на них женщина мёртвая лежит и ребенка к себе прижимает, а от санок верёвка, за неё девочка или девушка держится, на снегу лежит и тоже мёртвая. Везла, видимо, мать свою, да не довезла до места, сама упала, а встать уже не смогла.
       -Хлеб-то, хоть и по 125 граммов, но всё-таки выдавали?
       -Выдавали. Только получить его было не просто. Рано утром идёшь – на улице стоит очередь метров сто или больше. Вечером идёшь – та же очередь, только, наверное, метров двести. Но всё-таки выдавали ежедневно. Хотя что она значила, пайка такая в 125 граммов? Ты её можешь представить?
       Я мог её представить, хоть и не сказал Дмитрию Гавриловичу об этом. В первый послевоенный год, когда учился в педучилище, нам нередко вместо положенных 500 граммов выдавали по 200, а в иные дни не выдавали совсем.
      А он продолжал:
     -Если бы хотя эти 125 граммов  хлебом были, а то ведь там Бог знает, что намешано было, и выжить на этой пайке – это был уже подвиг. Я как-то читал рассказ, кажется, Бориса Лавренева. У женщины-ленинградки было два пацана-карапуза. И вот когда стали выдавать эту донельзя уменьшенную пайку, она, чтобы сохранить хотя бы одного из них, перестала кормить второго. Первый умер – второй выжил. Вот каково было ей, этой женщине-матери, когда она не давала второму поесть? Отдать свою пайку? Тогда умерла бы она, а следом и дети. И каково ей было жить потом всю жизнь, зная, что того, первого, она убила сама, убила страшной смертью – голодом.
      Я слушаю его, не перебивая и словом, только где-то по моей спине давно уже бегают мурашки. Это не чтение художественной книги, это рассказ человека-очевидца тех страшных дней. Мы курим из одной пачки, прижигая одну папироску от другой, и  я вижу, как дрожат его пальцы, понятно, что рассказ взволновал и его до предела.
     - А вас чем кормили? Ведь эта норма вас не касалась.
       -Норма нас не касалась, это верно, да круговая блокада нас коснулась не хуже ленинградцев. И у нас всякие нормы урезали, так как и на военных складах продовольствие не пополнялось. Правда, ни крыс, ни кошек мы не ели, но лошадей в нашей части не осталось ни одной. Не гнушались мы и того, если удавалось увидеть убитого немца, чтоб не обшарить его сумку или вещмешок, коль могли до него добраться. Вот когда на Ладоге «дорогу жизни» наладили, тогда полегче стало. А тут ещё Жуков сменил Ворошилова, который командовал в Ленинграде. Этот был решительнее, порядок при нём стал понадёжнее. Надежда какая-то появилась на что-то хорошее, а надежда – это для солдата ой как много значит.
     Трактора заканчивают эту полосу, и Дмитрий Гаврилович, поднявшись на ноги, машет рукой ближнему, чтоб тот переезжал через дорогу на другую. Тот, поняв распоряжение, кивает головой. Впереди немалая полоса, и я надеюсь, что Дмитрий Гаврилович не убежит от меня, что наш разговор не прервется на этом. Он снова усаживается рядом, и я, опасаясь отпустить его, начинаю новое «наступление», подторапливаю его к разговору.
      -А третий враг?
      - А третий – это холод. Ведь все дома каменные, деревянных, мне кажется, совсем немного было, а отопление не работало совсем. И вот во всех квартирах появились печки-буржуйки. Откуда они только взялись – ума не приложу. Чем только их не топили! Сначала в них сгорели все деревянные постройки, которые обычно бывают во дворах среди каменных домов. Попутно с этим горели остатки разрушенных зданий: полы, рамы, косяки, двери. Даже угли на этих пожарищах собирали и в печку. Потом в ход пошла мебель: шкафы, столы, стулья. Сжигали даже книги, правда, не все. Помню, идём по улице после очередной бомбежки. И вот старичок, худенький, в чём только душа держится, тащит по тропинке брёвнышко от простенка. Зацепил за один конец веревкой-удавкой и тянет. Неподалеку бомба попала в деревянный дом и разметала его. Набежали, конечно, из соседних домов, ухватили, кто что мог, потащили. Этому старичку и досталось вот это брёвнышко, небольшое, всего-то с метр, но никак он не может справиться с этим бесценным грузом. Пожалели мы его, и хоть самих покачивало от «усиленного» питания, решили помочь. Спросили, куда нести. Он вперед, мы за ним. Внесли в квартиру на втором этаже. Квартирища! Комнат на пять-шесть.  Но оказалось, что живёт старик только на кухне. Тут у него и «буржуйка», и постель, и…один табурет, он же обеденный стол. Мебели в кухне никакой! На печке чайник, на табурете красивая чайная чашка – вот и вся обстановка. Спрашиваем: «Кто ещё с Вами живет?» - « Да вот никого больше, один остался» Больше мы с этими расспросами не лезли: и так всё понятно. Каким-то образом сохранился у старика этого топор. Без пилы мы исщепали ему это брёвнышко.  Радости у старого – во всю квартиру не скласть. Интересуемся, что у него в других комнатах. « А вот там у нас спальня, там зал, там детская, а там мой кабинет и библиотека». – « У Вас библиотека есть?» - « Да, у меня несколько тысяч томов». – « И Вы её не сожгли?» - « Да вы что? Как можно? Это же бесценные издания! Идемте, я вам покажу». Зашли мы в ту комнату и онемели: вдоль всех стен стеллажи от пола и до потолка заставлены книгами  в дорогих переплётах. «  Я профессор морской академии, 50 лет собирал это богатство. Это издавалось и в 20, и в 19, и в 18 веке! Это знания,  которые оставили нам живущие до нас. Разве можно это жечь? Это же кощунство!»  Вот говорят, что были в Ленинграде и те, кто имел доступ к прдуктам и наживал немалое богатство, обменивая продукты на драгоценности.  А этот голодный человек, собирая всю жизнь знания ранее живущих, не хотел их жечь, хотя замерзал в давно не топленной квартире. Как ты думаешь, подвиг это или нет?
    - Да,-  пришлось ответить мне, - это подвиг!
    - Вот, подвиг. А та девчушка, что с крыши упала да погибла, она разве не подвиг совершила? Ей бы жить , да любить, да матерью десять раз стать, а она на чердаках да крышах с зажигалками сражается, город свой спасает. А та мать, что страшной голодной смертью убила одного из сыновей, чтобы спасти второго?  Я даже не знаю, с каким подвигом это сравнить. А те люди, что стояли в многометровых очередях за мизерной пайкой? Они за жизнью стояли, У них одна цель была – выжить и продолжить жизнь своего города. А миллионы солдат в окопах? А милллионы баб наших, которые здесь, в тылу, оставались одни, без нас, всё-таки кормили и фронт, и тыл хлебом. Это ли не подвиг?  Не знаю, почему им всё ещё не поставлен ни один памятник? Нам, солдатам, поставлены везде, вплоть до Берлина, а им – нет. Да что говорить, тогда вся наша страна Ленинградом была. Я вот без глаза вернулся, второй мне стеклянный вставили.  Яков Сергеевич Паклин – без ноги, Александр Семёнович Сорокин – без ноги, Афанасий Иванович Фролов – без руки, Лука Естифорович Бурнашов – с пулей у самого сердца, да всех и не перечесть. А кто из нас, вернувшись, улёгся победителем на печку и ждал пироги?  И Ленинград, и  сотни, тысячи Ленинградов по всей стране из руин поднимать надо было. Вот и трудимся, уже двадцать пять лет поднимаем, так что подвиг продолжается.
          Он поднялся, по-юношески стройный, высокий, черноволосый, только виски осыпало снеговой белизной.
        - Седеть начинаешь, Дмитрий Гаврилович, - заметил я.
А он и выдал:
                            Нам от этой военной метели
                            Всем достался памятный след:
                            Мы в холодных седели окопах
                            В восемнадцать неполных лет.
      - Поеду.  Там ещё у Зубовой горы боронят, посмотреть надо.
Ушёл.  А я ещё долго сидел и размышлял над тем, что услышал от него, бывшего деревенского мальчишки, окончившего всего-то нашу Верхнёвскую начальную, услышал такими словами, каких не сказать ни одному московскому лектору с самым перевысшим образованием. Чтобы так сказать, надо крепко любить, любить вот эти поля, и Белую Глину, и Зубову гору, и село наше с его трёхсотлетней историей  -  Родину нашу любить.