Нехорошее дело
   Никогда не бывало, чтобы вдруг в крестьянском хозяйстве закончилась работа. Ну, не могло этого быть , да и только. Казалось бы, сделал одно дело, так нет другое на носу, одну дыру заткнул – другая появилась. А уж коли в хозяйстве этом работников только старуха на восьмом десятке да внучка на первом, так в нем этих дыр не счесть. Вот, вроде бы, и лето прошло, осень идет, зима явится скоро, а заботиться надо о будущей весне. Известно, что умирать-то собирайся, а рожь все-таки сей. Дыры в заборе, коноплей заплетенным, образовались, а для кур это благодать – через дыры да в огород. Уж там для них работа найдется!  Что ни посади, что ни посей – все перевернут, с ног на голову поставят. И городят наши бедолаги забор конопляный: внучка снопы подтаскивает, старуха заплетает их между трех жердей, латая дыры и приговаривает:
   -А вот так мы его сейчас да вот этак.
   Загораживали да дивились:
   -Эко же дал Господь конопле-то ноне – в небо дыра, в сажень росту. Заплетем вот им, так ни едина кура в огород не попадет. Его бы на куделю измять да испрясть, так куда там! – не сладить мне с им, бардадымом этаким, да и куделя из его выйдет хрушкая (крупная), только на веревки годная. Нет уж, стой вот тут да загораживай огород нам от проказниц.
   -Баба, хватит уже городить, пойдем прясть.
   -Как же, милушка моя хватит? От курей огород спасать надо? Надо. Кто нам его загородит? По весне у нас с тобой огородной работы по самую маковку, а сейчас вот мы доплетем, поужинаем да и за прялки. Что ты так разохотилась?
   -Так ты что-нибудь опять расскажешь интересное.
   -Расскажу, расскажу. Давай-ко неси еще снопов до пятка, вот и хватит нам.
   Заплели. Поужинали. За прялки уселись.
   -О чем бы тебе рассказать-то? Сказки-то я что-то все позабыла, врать-сочинять не научена. А вот расскажу-ко, что сама видела да в памяти удержала.
   -Опять про странника?
   -Да нет, не совсем. Про человека, который тоже мог многое сделать, про чудные чудеса, которые мне за жизнь свою удалось видеть.
   Жужжало веретено, тянулась да тянулась бесконечная нить, и лился спокойный говорок старого человека, всю свою жизнь прожившего в трудах великих. Не шуточное дело – родить да вырастить восьмерых, обуть-одеть да накормить их. А тут еще и хозяйство, и пашня с ее жатвой, и дела огородные. Когда спали бабы в те времена – один Бог ведает. В хлопотах, в заботах день-деньской, только поздними вечерами отводили они душу в разговорах или в песнях за прялкой, за вязанием, за тканьем на самодельных, Бог знает, когда и кем придуманных ткацких станках – кроснах.
   -Вот послушай-ко. Да ты веретешко-то в колени не клади, тяни нитку да укручивай, руки-то будут заняты, а уши свободны, им одна работа – слушать.
   Вечером это было. Уж не знаю пошто, но проезжие-прохожие полюбили избу нашу. Недели не пройдет, чтобы кто-нибудь не ночевал. Вот и этот раз, солнышко только закатилось, а у ворот наших обоз остановился из пяти подвод. Просятся мужики переночевать.
   -Не жаль,- отвечает батюшка,- на полу места хватит, а вот возы-то куда денете, двор, видите не велик. Одну –две телеги закатите, остальным все равно придется ночь у ворот стоять. Что на возах-то?
   -Золото,- отвечает старший,- крестьянское золото - хлеб.
   -Золото, это верно. Придется кому-то из вас на возу ночевать, а то ночью кто-нибудь и обидеть может, мешок возьмет да и унесет.
   -Нет,- говорит старший,- не надо этого бояться и на возу спать не надо. Может быть, и придет, и возьмет, а вот унести не сможет. Бог не выдаст – свинья не съест. Он, Милостивец, наш хлебушко охранять будет.
   Мужики во двор зашли, лошадей в пригон прибрали, овса им насыпали и сами расположились  на конотопке. На большущий разостланный полог поставили мешочки, должно быть, с провизией, а тут и матушка вышла.
   -Вы что, мужики, тут уселись? Ну-ко, в избу давайте да за стол. У меня печь топится, да горячее варится.
  Они заупрямились, было, что совестно им хозяйку беспокоить, да матушка еще раз решительно им:
   -Давайте заходите да нас не позорьте, а то люди скажут, что Дарья поночевшиков в ограде кормила. Стыд-то какой от людей будет.
   Зашли мужики в избу, знали, что хозяйке не перечь – голодным останешься. А у матушки в печи в чугуне уже что-то кипит да бурлит, еда готовится. Пока руки помыли, пока помолились да уселись,  матушка опять калачи на стол, варева чашку большую налила. Знала моя родная, что после дня трудового мужикам надо горячего поесть да на бок побыстрее, а то утром снова рано вставать да новый день жить начинать, снова в трудах крестьянских от зари до зари. Поели, поблагодарили Господа да хозяев и тут же на полу стали укладываться. А старший отправился во двор да за ворота. «Ага,- думаю я, - все-таки не решился оставить возы без присмотра, пошел на возу спать». Створку открыла да и смотрю, что он делать будет. А старик обошел возы три раза посолонь (по солнышку) и что-то говорил при этом, перекрестил их трижды и во двор. Я от окошка да на голбчик скорее и спать легла. Ой, золотко мое, мне потом всю ночь снилось, что мужики-то со всей деревни к возам сошлись, каждый мешок на плечо и домой. Возы-то и опустели. А утром, когда я проснулась, возов уже не было, уехали.
   -Уехали?- спрашиваю у матушки.
   -Уехали.
   -А мешки-то растащили?
   Матушка засмеялась.
   -Хотели, да ничего не вышло. Арсентий Голой за мешком пришел. Его и голым-то прозвали за бедность его. Пятеро у него на лавке сидят, пить-есть просят, а он лежит на печи, считает кирпичи, а в избе да пригоне Марфа ломит. И корм надавать, и глызы убрать, накормить-постирать – вся работа ее. Добро его этот старик проучил, на всю жизнь запомнит. Я утром встала да к Буренке пошла, и старик поднялся. Вышли из избы и слышим, что за воротами кто-то ревет, ну прямо-таки навзрыд ревет. Мы за ворота. А Арсентий-то с мешком на плече вокруг возов ходит и ходит, и мешок сбросить не может, и от возов не оторвется. Видно, что давно уже ходит, едва ногу за ногу плетет. Увидел нас, взмолился:
   -Люди добрые! Освободите, Христа ради! Бес попутал. Позарился на хлебушко.
   -И давно ходишь?- спрашивает старик.
   -Ой, давно! Ноги уже не ходят.
   -Нехорошее дело ты задумал, ох, нехорошее! Забыл заповедь божию «Не укради!», вот он тебя и наказал, не дал своровать.
   -Прости меня Христа ради, мил человек!
   -Бог простит, не нарушай больше заповедей его.
   -Положь мешок туда, где взял, да пойди домой и не воруй больше.
   -Спаси тебя Господь наш! Век чужого не возьму, на дороге лежать будет – перешагну, да не возьму.
   Положил Арсентий мешок на воз и направился, было, домой, да старик остановил:
   -Погоди-ка, скажи, почему ты воровать пришел?
   Арсентий-то помолчал да  со слезой:
   -Так на лавке-то пятеро сидят, есть-пить просят, из-за них и пошел.
   Помолчал старик да снова:
   -Бери мешок и иди. Детей кормить надо, даже воровских. Погоди-ка, а ты разве не сеял?
   -Нет, не сеял.
   -У тебя земли нет?
   -Да нет, есть земля, но я ее в аренду отдаю.
   -Почему?
   Арсентий замялся,- говорит матушка,- да я ввязалась: «Лодырь он первостатейный. На поденщину к мужикам ходил, да сейчас его никто и нанимать не хочет, не столько работает, сколько спит. Марфа всю работу ломит, а он на печи лежит да пирогов ждет».
   -Иди отсюда,- говорит старик,- мешок возьми, как сказал. Дети не виноваты, что отец-лодырь их накормить не может. Бог тебе судья, а не я.
   Ушел Арсентий с мешком.  Я коровушку подоила,-  это матушка рассказывает,- в табун отпустила, а тут и мужики скоро собрались да уехали.
   -Баба, а почему он с мешком вокруг возов-то ходил? Почему домой не ушел?
   -А вот потому, что старик заговор знал, заговорил он хлеб. Господа нашего Иисуса Христа попросил сберечь возы от человека недоброго, от глаза злого, от всех бед и несчастий. Вот Арсентий взять-то взял, а унести не смог. Ой, не дай Бог взять что-нибудь чужое. Вот и ты у подружек бываешь, в клетках вы там играете где-нибудь под крышей. Не вздумай взять у подружки игрушку какую-нибудь да домой унести. Возьмешь чужого на копейку – своего на рупь потеряшь.
   -Я ничего не брала.
   -Вот и ладно. Никогда ничего чужого не бери. Идешь по дороге, видишь - лежит, перешагни, да не бери. Положь его на видное место, чтобы тот , кто потерял, сразу увидел, когда вернется, а себе не бери. Упаси тебя Господь наш.
   -Баба, а старик этот больше не был  у вас?
   -Был. Еще два раза заезжал, ночевал с другими мужиками.
   -А куда они хлеб-то возили?
   -Он сказал, что в Киркрай возят (в Казахстан), там на скотину меняют. Обратно целый табун скота гонят: и телят, и овец,  а кой-кто из мужиков и лошадь выменивал.
   -У них своего скота не было?
   -Ну, как, поди, не было? Был, да, видно, мало. Хлебушко уродился, вот они его и меняли. Что у крестьянина главное?- хлеб да скотина. Нам с тобой уж как ни солоно приходится, а от коровушки не отпускаемся и не отпустимся: она кормилица в каждой семье. Уж если коровушки человек лишился, то, стало быть, совсем умирать собрался. Без хозяина дом – сирота, а без коровы - во дворе пустота. Ох, вот и ладно, опять посидели, попряли, поговорили – вечер-то и прошел.
   Слава Тебе, Господи!