О людях хороших
О людях хороших, о снежных порошах,
О солнечных днях, о весенних ветрах,
О старых и новых друзьях.
                                   
        Это зверь лесной может один жить, бродить в чаще, не общаясь с себе подобными, ибо цель у него одна: найти пищу, поесть, отоспаться и снова на поиски хлеба насущного.
        Человек один жить не может: ему нужно общение. Иной, оставшись один, даже разговаривает сам с собой превращаясь в два лица: говорящего и собеседника. Это он мысли свои выражает вслух, для другого, себя же, слушающего, иначе зачем бы ему разговаривать.
        Когда время идет к закату, когда солнце жизни твоей к горизонту становится все ближе, мыслей приходит больше. Ведь больший отрезок жизни надо обозреть, о большем числе людей подумать, о тех, с кем пересекалась твоя судьба и кто вольно или невольно оказал независимо от твоего желания какое-то влияние на тебя. Один был твоим другом, другой-врагом, третий-соседом, с четвертым просто встретился ты где-то в короткой встрече, а помнишь его и по сей день. Значит, было в нем что- то особенное, что произвело на тебя впечатление, запомнился он чем-то таким, чего в тебе или у тебя нет.
          Врагов у меня не было. Встречались люди, с которыми, увидевшись один раз, не хотел бы видеть второй. Но это были не враги, а просто люди, мыслями, поступками, словами ли своими вызвавшие мое неприятие их. И только.
         А вот людей, которых я хотел бы видеть с собой постоянно ( « иных уж нет, а те далече, как Садди некогда сказал»), ежедневно, быть с ними, говорить, слышать и слушать, этих людей было великое множество. И я рад, что они были в моей жизни, влияли на меня. Влиять можно далеко не всегда словами, поучениями, наставлениями. Иной раз взглядом одобрить или осудить, взмахом руки, просто хмыканием. Вы испытывали на себе подобное? И речь твоя, и поведение, и мысли - это все результат влияния других людей. А потому человек не может жить один, ему нужно окружение, причем окружение полное добра. Исключение составляют, может быть, только отшельники, покинувшие греховный мир людской, проводящие время в молитвах. Таковы были все старцы Печерские ( пещерские) из Киево-Печерской лавры. Но ведь и они , удалившись от греховного мира сего, постоянно находились в общении: с господом, со всеми небесными силами, с теми, кто жил раньше их и составил молитвы, а они повторяли их слова и испытывали на себе их влияние.
        И вот мне в записках моих (коль удастся их написать) хотелось бы рассказать о людях, с кем свела меня судьба за семь десятков прожитых лет. Не знаю, насколько  удастся задумка эта, не знаю, нужны ли будут записи эти кому-нибудь после. Но хотелось бы чтобы внуки-правнуки знали о тех, кто жил раньше их, и, быть может, на кого-нибудь из них слова мои тоже окажут влияние. Только доброе. Пусть обязательно доброе.


МАМА.


           Матушка моя Агриппина Ефремовна (в девичестве Нетесова) родилась 8 июля 1904 года ( по новому стилю) в семье Ефрема Федотовича и Анны Ивановны Нетесовых в селе Верхнем. До нее у родителей уже была дочь Клавдия, старше мамы, а были ли другие, сказать не могу, так как никогда от мамы о них не слышал. Что за жизнь у деревенской девчонки? С малых лет в огороде на прополке да на поливе, чуть подросла - пора прясть учиться, потом ткать (мать была искусстной ткачихой - скатерти ткала). И досталось моей мамушке лиха полной мерой. Ефрем Федотович умер где-то около 1916 года, сироты остались малы, значит, и дрова, и сено на женские, нет, на девичьи ( еще пока на девчоночьи ) плечи да руки пали. А в 14 лет и все хозяйство ей досталось. Старшая сестра в это время уже давно замужем была, младшей-Марии-10 лет, брату Ивану 4 года, а мать положили в больницу в Куртамыш: мох драла на болоте да и уколола ногу камышиной. Прошло с неделю-антонов огонь ( так звали тогда гангрену) охватил всю ногу почти до колена. Приговор врачей был один-ампутировать. Работали тогда в больнице Яков Сергеевич Талызин да Роман Иванович ( фамилию мама не запомнила). Вот и осталась вдова на одной ноге, вторая деревянная,а на руках трое. Вот тут досталось, как говорят, по самую репку. Хоть и революция в стране уже совершилась, да в деревню, в такую вот сиротскую семью, она изменений много-то не внесла. Та же забота о хлебе насушном, о младшей сестре да брате, о матери своей одноногой.
          Но годы-то шли. Девчушка превратилась в девушку, темнокосую, темноглазую, певунью добрую и плясунью. Заглядывался на нее односельчанин Ванюшка Семенов сын, да не свела судьба. Уж чем увлек-завлек паренек из соседнего села Жуково Петя Печерских- одним им известно было. Как-то не принято было у нас об этом своих родителей расспрашивать. Был он на полтора года моложе, происходил из семьи двоедан ( мать была мирской веры, православной, церковной) а только все равно в январе 1924 года зашумела – заиграла свадьба.   Съездили молодые в Долговку-в волость-зарегистрировали брак книга записей в Курганском архиве не сохранилась) . Поселились в той же избе, где и его родители.
         Чем занималась мама? Да в тогдашнем крестьянском хозяйстве для молодой женщины работы хватало на все 24 часа в сутки: прясть да ткать зимой, сено летом, жатва осенью, скот во все времена года. Каждый день надо поесть трижды приготовить. Семья немалая: свекор, свекровь, Деверь 16 лет, золовка 12 лет, муж, сама.
           К концу года надо бы родить первенца, а что-то не получалось. Родила, да не она: свекровь в декабре принесла еще одного сына – Степана. А в 1925 году по весне 19-летнего отца моего взяли на действительную службу (так почему-то тогда называли) на 2 года. Осталась солдатка в свекровой семье в работницах. Золовка Варвара с малышом Степаном нянчится, свекор со вторым сыном Созоном  на поле пашут да сеют, а мама со свекровью Марфой Яковлевной по хозяйству топчутся, в жаркую пору за литовку да грабли берутся, а в страду за серп. Увидел свекор, как мама косит, и присоветовал: « Ты, Грапа, вставай-ка впереди всех, чтоб остальные гнались за тобой, а то сзади тебе делать нечего, ты быстрее всех косишь и шире всех берешь». Любил он маму. Дело к обеду - опять говорит: «Остановись-ка, Грапа, иди к балагану да свари-ка хоть кашу пашенную, чтоб к обеду горячее было». Это он отдохнуть ей побольше давал, я так понимаю. Все бы ладно, да свекор-батюшка Иван Иванович слишком часто любил на дно рюмки смотреть, а во хмелю крут был и не раз кулаками, а то и ногами наставлял жену свою, учил уму-разуму на глазах у мамы, а это наводило на невеселые мысли: « А если и мой так же будет?»
         Вернулся отец в 1927 году, и, как и быть положено, в 1928 году родила мама первенца – дочушку Кланюшку. Роды, правда, были не совсем нормальные: то ли от работы постоянной до самых родов, то ли по иной какой причине родилась малышка 8-ми месяцев – в шубе на печке допаривали, как цыпленка. Выжила, выросла материна помощница, чтоб в свою очередь хлебнуть от этой жизни горюшка по самые ноздри и больше. В 1930 году родился мальчик, назвали Иваном в честь деда, но пожил совсем немного. Зарыли гробик среди вековых сосен на кладбище, и трава да малина скрыли настолько его могилку, что никто не мог мне указать, где она. Позже уже, когда стал я ухаживать за могилами, нашел около дедовой могилы выступающий из земли песчаный прямоугольник, принял его за могилу брата, обрыл, приподнял и стал считать его последним пристанищем. В 1932 году появился я, за мной в 1935 году брат Борис, но тоже недолго жил. И хоть возле стариков своих восстановил я еще одну могилку, но не уверен, что это его. И мама не могла указать точно, где похоронили его. Пусть этот небольшой бугорок будет памятью всем малышам от мамы, тети Дуни, тети Вари, похороненным около стариков.
         Где-то около 30-31 года мама стала работать в колхозе телятницей – отец в это время вступил в колхоз - потом и на разных работах- с вилами да литовкой. И так было до 1937 года, до переезда в Куртамыш, куда отца направили на должность бухгалтера райфо. Там, в Куртамыше, мама была только дома, домохозяйкой. Да и куда могла она поступить на работу, коль вся ее грамота умещалась в два месяца ликбеза Где-то около 1929 года в школе, еще в Жуково, был организован ликбез ( ликвидация безграмотности). Вот за два месяца вечерами, посещая эти занятия, узнала она азбуку, выучилась писать, читать. Писала редко и немного (письма) , а читала всю жизнь с великой охотой, причем не сказки, а книги серьезные: « Тихий Дон», «Поднятую целину», «Угрюм-реку», «Даурию» и называла эти книги жизненными. До самой смерти своей ( в 94,5 лет) не пользовалась при чтении очками.
           И вот 1941 год, 22 июня. День, перевернувший судьбы десятков миллионов человек. Не будь этой невыносимо тяжкой войны, иными были бы мы, все люди, все страны, вся наша жизнь была бы совсем другой. В этом уверен всю жизнь, и нет силы, способной изменить это убеждение. Отца взяли на фронт. И осталась мать одна с семьей в пять человек ( в 1940 году 23 марта родилась Тамара, да жил у нас, у старшего брата, его младший брат Степан, перешедший в это лето в 10-й класс). Запасов в семье – никаких. Мы жили в Куртамыше с рынка: нужна мука – отец на рынке купит мешок ( до рынка 100 метров)., закончится – другой берет. Зарплату он получал ежемесячно, на хлеб хватало, картофель сколько-то выращивали, мясо тоже, видимо, покупали, т. к. за все время жизни в Куртамыше ( это 5 лет до войны) из мясного скота я помню только одну свинью. Корова, правда ,была у нас все время.
           Так вот о запасах. Получив повестку, бросился он на рынок, а там – пусто. У какого-то знакомого сумел купить два мешка овса, чтоб было чем кормить остающихся без него жеРЕБЯТ. Нет, хлеб еще какое-то время в эту осень привозили на рынок, продавали. Но для его покупки нужны деньги. А мы жили, видимо, от одной отцовской получки до другой, никаких сбережений в доме не водилось, а потому хлеб на рынке был не для нас.  Вот попытайтесь представить себе мысли женщины в 36 лет с четырмя ребятами на руках ( старшему – Степану -17-й год, младшей – Тамаре – год 3 месяца) и двумя мешками овса. КАК жить? КАК?  Трудно везде: в городе, в деревне, во всей стране. В деревне все-таки свои огороды, и все собранное с них – запасы на зиму.
                              А как зимовать нам?
                                  С чем зимовать?
        Трудное пришло, не дожи, Галкино, Парамановка,даясь зимы. Овес мы мололи на какой-то не известно откуда появившейся у человека ручной мельнице где-то на Заимке.Он катострофически убывал.Каша, сваренная из пшеничных отрубей, оставшихся еще от июня-июля,не дала мне дойти из школы до дома – оказалась в штанах. Степан в 10-й класс уже не пошел, уехал в Жуково к сестре Евдокии и гитару – папкин подарок – увез с собой. Я с конца сентября после школы уходил на окраины Куртамыша просить милостыню. В центре ходить было стыдно: там меня могли узнать. Плоская,Хмелевка, Галкино, Парамановка, Кочарина гора. Где-то после Нового года с Внюшкой Крюковым ( старше меня на 6 лет) стали ходить в Сычево Но там в одном доме как-то мужик спросил меня: « Тебя как зовут? Ты не Петра ли Ивановича сын?» Ох, как я вышел из этого дома! Я ничего не ответил ему, не понимая, что этим и выдал себя полностью, но на той же ноге , не заходя больше ни в один дом, отправился из Сычево восвояси.
           Но не о себе, а о матери пишу я. Каково было ей делить потом эти крохи на всех нас? Зимой ввели списки ( прародители продуктовых карточек) и стали выдавать хлеб по категориям: рабочие, служащие, иждивенцы. Мы получали иждивенческую норму – самую низкую. Мама вечерами, ночами ходила в пищекомбинат, где перерабатывали картофель на крахмал, и брала там мезгу – картофельную массу, из которой уже высосан весь крахмал, и из нее варила все ту же кашу или добавляла в не овсяную муку и пекла хлеб. Но он почему-то упорно не хотел испекаться а превращался в сырую горячую массу, которой набивали желудки. Они тоже стали привыкать: ведь это все-таки была еда. Так дожили до весны. 8 мая 1942 года мы вернулись в Жуково. Из хозяйства у нас корова и теленок, даже кур не было.
            Не знаю, почему мама не вступила в колхоз. Было бы легче. А так нам отвели для огорода всего 4 сотки целины. Раскапывайте лопатой, городите, пользуйтесь. Больше 40 ведер картошки мы не накапывали, а ведь это была основная еда тогда.
           Мама поступила на работу сначала в сельпо вязальщицей сетей и научила меня. Вязал, хотя мне было всего 10 лет. Осенью она ушла работать на глубинку, так называли тогда государственные склады, заполненные сданным колхозом зерном. Его всю зиму веяли на ручной веялке, грузили и отправляли на станцию. Да простит ее Господь: иногда с работы приносила она одну-две пригоршни зерна в пазухе, в кармане, за голенищем валенок, даже в штанах. Брала крадучись, знала, если увидят – посадят минимум на два года, могут до десяти лет. Знала, но брала: дома ждали трое голодных. Милостыня, которую я собирал и в Жуково втечение нескольких лет, давала очень немного, в лучшем случае несколько картофелин, а пригоршня зерна, размолотая на жерновах, превращалась в чугунок жидкой каши или добавлялась в толченую картошку – пекся хлеб. Не взявшая ни до того, ни после того ничего чужого, она учила этому и меня: « Упаси тебя Бог взять что-нибудь чужое. Перешагни, но не бери. Страх да горе оно принесет,коль возьмешь, а радости не будет». Но тут она нарушала этот свой закон: голодные дети – этот страх был сильнее страха перед наказанием
           Как-тов войну пошли мы с Иваном ( Харитоновичем) колосовать,Дело было в конце июля или в  начале августа. Берегом Петровского озерка ко Крутому логу идем мимо огородов. Хороша морковь у Клавдии Максимовны!
            - Залезем?
           - Залезем.
        Никогда не были огородниками, не лазили за чужие прясла, своего всего в это время не меньше.
        Что нас тут сунуло?
        Заскочили. Один ухватил за ботву, сколько в руку ушло, второй тоже. Выдернули и назад.
       А на той стороне озерка в это время Евгения Васильевна оказалась. Ведь вот плохо видела а рассмотрела нас.
     - Вы что, негодники, делаете? Явот матерям вашим скажу.
       Вот ведь какой нехороший человек: ИСПОРТИЛА НАМ ВСЕ НАСТРОЕНИЕ. Пока мы ходили, пока колосовали – обо всем этом забыли. Вернулись мы с поля, а матерям нашим уже доложено. Пришел домой.  Мама спрашивает:
         - Лазили?
       Опустил голову.
        -Это из-за какой-то морковки да ты нашу семью позоришь!
       Попал ей в руки веник березовый, которым полы метут, под порогом стоял. Она его схватила и меня – раз! Только раз и ударила, больше я не дал, взял ее за руку, веник отнял.
       - Все, мама, хватит, Больше этого не будет
      Она заплакала, ну и я тоже.
      Всю жизнь после не знал, где в чужие огороды воротца находятся.
      Воровство было позором, а позорить семью, имя свое нельзя.
      В 44-м возвращаемся с ней из Верхнего от Дуси Нетесовой. Дело было где-то в сентябре- октябре, время – солнце у самого горизонта. Видим6 около леса у Долгих Озерок клади обмолочены. Сегодня обмолочены!
         - Ты иди,мама, я забегу, посмотрю, нельзя ли помести.
          Не хотела отпускать ( страшно – поймают! ), да я настоял. Заглянул. Тут можно помести, тут тоже ( обмолочена-то рожь, а не пшеница ). Так, а тут что за куча? Батюшки мои! Да тут из рукава куча-то! (Это теперешние фуражные отходы.) Рубаху сбросил, ворот рукавами хавязал и насыпал с ведро. А сейчас через дорогу в бор и домой. Прихожу, цвету, улыбка в дверь не
проходит, а она в страхе:
         - Поди, видел кто?
        -Не-е-е. Я сейчас мешок возьму и туда.
        Не-е-ет! Поймают! ИлиРоман кнутом запорет! Или посадят! Никуда не пойдешь. Худо живем, да все вместе, без зерна, зато душа не дрожит. Не ходи.
         Все., Уселся. А хлебушко-то из того неунесенного зерна, наверное бы вкусный был! Так вот оберегала нас, да и не только в детстве, а всю жизнь.
          Клаве 18 или 19 лет было. И поступила она на работу приемщицей в сельпо: картошку тогда люди сдавали – налог такой был. Хранилищ в деревнях не настроено, поэтому приходилось договариваться с кем-то из хозяев, у кого было два голбца: под кухней и под горницей. В кухонном хозяева держали свой картофель, а второй отдавали приемщице. Вот туда и засыпала она принятое. Вот тут, в Верхнем, засыпала в один по самый пол. Западню закрыли на замок, ключ в карман. А когда по весне стали вывозить, у Клавы не хватило, да и изрядно. Выхода два: или расплачивайся деньгами, восстанавливай убыток, или садись в тюрьму на изрядный срок за недостачу.
          А мы осенью телку купили, должна была по весне вот-вот коровушкой стать ( свою-то в 47 году съели, всю вой ну продержали, а вот в этот год до ручки дошли – заколоть пришлось). Продали Жданку, заплатили, выкупили Клаву от тюрьмы. Опять мать готова была хоть себя продать, да спасти дите.
          К весне зерноочистка закончилась, и мама поступила на работу в лесхоз. Собирают в кучи валежник и сжигают. Корчуют сосновые пни и возят на дегтярный завод для выгонки дегтя и смолы. Косят сено для лесхозных лошадей. И так 43-й, 44-й.
          Еще в первый год войны образовалась промартель имени Зои Космодемьянской. Не знаю, какое отношение имела бы Зоя к этой артели, останься она жива, и почему артель имени Зои. Но тогда всякая промышленная организация имела имя. В артели шили и ремонтировали обувь, шили кое-что из одежды. Маме досталось ткать половики. « Все для фронта! Все для победы!» - таков был лозунг тех лет. Приблизили ли ее половики этот желанный час – сомневаюсь, но квартиры районного начальства они украсили во многих домах – это факт. Сколько она их выткала! Километры! С осени 44-го и до осени 50-го – срок не мал. А ведь вытыкала по 32 метра за месяц, если с узорами в семь челноков, и по 32 метра за неделю, если в простую полоску. Получала за это  рабочий паек – 500 гр. Хлеба, но чаще выдавали мукой ( овсяной ! ) из расчета 300гр. муки вместо 500гр. хлеба. Вот так-то! За день работы 300гр. муки, где половина отсевается шелухи. За погибшего отца на нас никакой пенсии не давали, так как он не погиб, а пропал без вести. Пропавший без вести – такой же пленный, а по сталинскому определению « у нас пленных нет, есть только изменники». А кто же за подобное пенсион детям назначит? Наш не погибший, только пропавший без вести, значит, дуля вам под нос.
         Закончив педучилище, начал работать  в Долговской средней школе учителем русского языка и литературы  ( тогда это был Косулинский район и единственная средняя школа в нем) и сказал маме:
        - « Хватит, поработала. Пока жив, больше нигде работать не будешь».
       Не знаю, правильно ли сделал, оторвав ее от работы где-нибудь в коллективе,лишая общения с людьми. Но она уже шесть лет сидела за кроснами, ткала, и все –то общение у нее было с челноками да с нитками. Имне было жаль видеть ее, согнувшуюся с утра до вечера над кроснами. Ведь не раз она жаловалась:

     - « К вечеру руки совсем не мои, не чую»
Было ей тогда 46 лет. Думаю, этот отрыв от работы помог ей в какой-то мере сохранить оставшееся здоровье и пржить еще почти 50 лет.
          Но от работы-то я ее оторвал только от той, наемной. А работа своя, никем не оплачиваемая и никемеще пока не взвешенная и не смеренная, осталась вся за ней. Легче ли ей стало? Когда матерям было легко?Легко не стало, но легче все-таки было. Во-первых, нас осталось только трое, так как старшая сестра Клава вышла замуж 14 августа 1950 года. Во-вторых, 16 августа этого же года я вышел на работу, получал постоянные деньги, значит, можно было покупать хлеб, который ежедневно привозили в магазин, муку, что появилась на базаре, пусть и не по довоенной цене, но 720руб. ежемесячных позволяли это делать. Только из своего дома в Жуково пришлось переехать в Долговку на квартиру. Это было ей далеко не в радость ибо привыкла она в своем доме быть полной хозяйкой, а тут горница наша, а в кухне хозяева, и вход к нам через кухню.
           Летом 1951 года вернулись домой, так как в Жуково появилось место работы.
           Первая ее мечта стала – корова, но осуществить ее удалось только через два года. А пока родная моя хлопотала по хозяйству и потихоньку мечтала о другом: сын взрослеет, 20-й год идет. Вот бы хорошую девчонку нашел, да узнал – подружил подольше, да и начинал вить свое гнездышко. А попала бы сноха да ласковая, да послушная, да о муже заботница, да в доме работница. А там бы ребятишки – внучатки появились. Только бы сынок за молодой женой мать да меньшую сестру не забыл. И стала, как каждая мать, посматривать да послушивать, с кем там сынок вечера проводит. Ага! Вот эта!
           - Ну, зачем она нужна тебе, эта старуха? Да курит еще, как паровоз!
           Ага! Вот эта, другая!
          - Ну, зачем тебе эта орясина? Большущая, сутулая, а как захохочет, так воробьи падают.
          Однажды услышал:
         - Вон девчонка-то, Семена Мокеевича племянница. Любо – дорого!
       Никому никогда, даже самой Фране, Гн говорил, не рассказывал я, что мать моя из всех девчонок в деревне выбрала ее. Но благодарю ее за этот выбор, был он один и на всю жизнь. А когда она узнала, что мы подружились, выразилась коротко:
      -   Давно бы так.
       Вот так мать моя оберегала меня от кучи ошибок. Видела она, прожившая почти 50 лет к тому времени, что мои подружки – не тот товар, за который можно браться, видела, что расчет тут может быть очень высоким – исковерканная жизнь – и бросилась, как любая мать на спасение своего чада. Как права оказалась она! «Паровоз» за эти 50 лет если не закурился, так запился. А « орясину» согнуло дугой до земли от блядства ( шестеро детей от шестерых мужиков). Мы же с Терентьевной живем, держимся друг за друга и в прошлом году отметили 55 лет нашего супружества.
            Почему мать на Франю глаз положила? Думаю, тут две причины было: 1) маленькая, плотная, складная, всем своим строением на нее похожая, не будет над ней возвышаться на две головы; 2) в сиротстве жила, у бабушки, без отца, без матери, потому по хозяйству все знает и все умеет, а мама и сама сиротой росла. Ну, матери любо, а мне и подавно. Когда походил, подружил – никакую другую не надо стало.
              Мне на них надоело смотреть,
              Надоело советы слушать:
          -    Ты женись. Вот жена. Вот жена.
             Девок много на свете.
         - Я знаю. Только мне…
                          Только мне лишь вот эта нужна,
                                    Единственная…Родная.
       Обрадовалась она, когда в июне 53 года перед отъездом на сессию в Шадринск принес я домой задаток – Франин платок, так как в этот вечер договорились мы с ней : я вернусь с сессии, она закончит учебу – поженимся. На август назначили.
         И свататься мама ездила, и благословила нас. А вот отнеслась к молодой хозяйке после не совсем приветливо. Видимо, не хотелось ей уступать свои главенствующие позиции, не хотела, чтоб не она , а кто-то другой устанавливал порядки в доме. И долгие годы у квашни, стряпни да варева стояла сама, да и в хозяйстве распоряжения ее были категоричными: это вот так надо делать, а это вот эдак. Она же привыкла над своими тремя детьми распоряжаться, а смириться, что власть-то ее кончается, не хотела. После уж, годам к семидесяти, начала отступать, но от указаний – советов так и не избавилась чуть ли не до последних дней.
           Работала. Ох как работала! Ткачество ее не прекращалось все годы. Последние половики выткала уже на восьмом десятке. Обеспечила и Клаву, и Валю, Тамару, Иринку, Франю, Тане и лене досталось. Последние 20 лет уже не ткала, зато заготавливала основу и уток. Для чего? Надеялась, что Франя ткать будет, и сильно огорчалась, что та выткала только двои кросны и на этом закончила.
           -Вот ведь пропадет все!  Умру, и вывезете все на свалку да выбросите, а я сколько трудов-то тут вложила.   
           И действительно, было наготовлено только основы на 6 плетней да ремков в клубках 6 или 7 мешков.
           И когда за год – полтора до ее смерти уселся я ткать вначале была недовольна:
         -Что ты придумал? Ничего ведь не выйдет! Франя пусть садится. Какой из тебя ткач?
          Помогла советом, словесными указаниями Основать плетень, установить первые кросны на 4 стены ( стена – это около 8 метров) и неотступно сидела рядом на кресле, наблюдая за рождением новоявленного мастера.
     -     Это вот не так делаешь. А это вот так надо.
        Но когда родился 5-й и 10-й метр , поняла, что труды ее не уйдут на свалку, и воспряла духом, и каждый вечер требовала итог:
     - Ну-ка, сколько сегодня? Ух ты, 5 метров! Ох ты, а сегодня всю стену! Ладно ведь получается.
     И тут же ( ну как обойтись без этого!) замечала:
     - А вот тут полоску надо было не эту, другую, а то не в то не в тон.
      Был, видимо у нее если не природный, то опытом нажитый художественный вкус. И когда я закончил работу, не в приказном, но довольно решительном тоне посоветовала:
          Куда вам их, половики-то? Раздай девчонкам, да никого не обидьвсем по трубе ( половики свертываются в рулон называемый трубой) отдай, вам одной хватит. Слава тебе,Господи! Помог прибрать труды мои.
         И тут же посетовала:
      - Еще ведь клубков-то целый мешок остался. Куда денете?
         По грузди!  Ох, как она это любила! Иной раз и недомогала но если ехать по грузди – враз!
          - Поеду!  Не оставляйте.
       Видела самые маленькие бугорочки и , срезав груздь, сначала оскребала его от земли, хвои, потом только укладывала в корзину. Постоянно ругала нас:
          - Что вы их совсем с сором-то укладываете? Оскоблите сначала. Однажды уехали вдвоем с Борей на машине на одно из заветных местечек. Год был урожайный на грузди, да и на место это, видимо, давненько никто не заглядывал Она ломает, Боря корзину за корзиной в машину относит. Багажник полон.
           Приехали. Ворчит:
        - Пожадничали! Наворочали! Когда их сейчас перемоешь? Да ведь оторваться никак нельзя, воткак они затягивают.
         Несколько лет тогда подряд было множество груздей, и освоили мы Куричиху изрядно. Легковых машин да мотоциклов было тогда немного, куртамышане эти места не знали, и раздолье нам было полное.
           Солила сама. Заставила купить бочата, сама их вымыла, приготовила и колдовала над солением.
         - Соль эту не надо, она горькая. Давай ищи каменную. Укропу нарви. Нет, погоди, я сама. Ты старого нарвешь, деревянного, надо молоденький, он запашистее.
        А когда я увез в Курган три бочонка ивернулся со 120 рублями, удивлялась:
         - Надо же, за три дня – месячную зарплату!
         И ревностно выспрашивала:
      - Как, понравились людям грузди-то? Ага, понравились!
        И гордо добавляла:
      -   Уметь солить-то надо.
       За ягодами – вишней да клубникой – любила ездить не меньше, особенно за вишней. Близко ли, далеко ли – ее не беспокоило, лишь бы за ягодами и не пешком. В 1951 году купил я велосипед.  Привяжу к раме по бокам две палки, обмотаю старым мешком да шалью. Маму на раму, на багажник двухведерную корзину и…понеслись!  Года два ездили за Хохлово – ближнее место! – за 17 км. Вернется довольная – корзина-то полным-полна!
         - Вот, ягод набрали в такой дали, и нисколько не устала.
         Понятно, не пешком, да и усталость тогда еще не сказывалась в 47-то лет. Ну, а мне 20-21 год, крутил педали.
          В Верхнем, на только что отстроенной усадьбе у реки, полола а это было уж ей лет 70-75.Встанет утром до солнышка – работать-то в это время легче – и полет. Разной дэты да комарекса тогда не было, ноне обращала она внимания на комаров, помочь нам старалась. И когда в августе от продажи огурцов появились в доме деньги, знала – тут и ее труды вложены.
        Нередко ходила в гости к брату. Смущаясь, спросит:
       - У тебя деньги есть? Дал бы мне тройку, пряников ребятишкам купить бы надо, а то с пустыми руками как-то неловко.
        Любила она детей угощать, причем не обязательно своих внуков – правнуков, соседских, если могла, оделяла чем-нибудь. А вот то , что привозили или покупали для нее, расходовала скупо. Иной раз яблоки или еще что в шкафу до того додержит – испортятся.
         В 50-х гг. начал я рыбачить. Сети, конечно, из простых ниток, мама их и вязала. Раз – другой поставил на Покасное, на Зарослое, на Долгие озерки. И рыбка-то там не очень-то ловилась, больше ведра не лавливал, а она все равно рада была донельзя.
        -Добро! На каждый день еда есть.
         Вот насколько нас война вымуштровала, что еще долгое время каждому куску хлеба рады были , да и по сей день выбросить кусок хлеба – для нас великое преступление. Семья наша к тому времени выросла: мама, я, Франя, боря, Таня, на лето  иногда Валя прибегала, то Клаве с Алексеем унесу, если попадет удовлетворительно. А когда мотоцикл купил в 57-м году да стал ездить в Косулино, детковку, на Донки, привозил рыбы иной раз много, вот тут тем более радость ее возрастала многократно
        - Посушим. Зимой когда сухую сварим.
         Умела она радоваться самому малому, хотя внешне этого никогда не выражала. Огород Взяли добавочно сначала на Прогале, потом на ивановке, картошки стало вдоволь И тут у нее та же реакция: « Слава тебе, Господи! Красота-то какая! Ешь не хочу (в смысле – ешь досыта).
        Хлеб, еда в полном достатке была ее , пожалуй, главной заботой. Сказывалось, понятно, голодное десятилетие, когда дрожала над каждой картошиной, над крошкой хлеба, глядя на голодные глаза своих детей. Здесь уже в Верхнем, осенью постоянно напоминала:
        -   Как у вас с деньгами? Хлеба-то на зиму подкупить бы надо.
         Два полных ларя по 10-12 центнеров ее устраивали, успокаивалась.
         На пенсию по возрасту и трудовому стажу определитьее было нельзя так как трудовой  книжки за сельпо, глубинку, лесхоз, промартель не было, колхозные документы за 30-37гг. сгорели и рабочий стаж в колхозе тоже подтвердить было нечем, то есть это был человек полностью без трудового стажа. Вот какие пироги! Да и не хватило бы его до необходимых 20 лет. Пенсию за погибшего мужа получить было иоже нельзя: похоронки нет есть только извещение о пропавшем без вести. Да и не муж он оказался ей по закону, так как свидетельства о браке нет. И куда оно делось – не знаю, и мама не помнит, было оно или нет. А ведь в 24-м году ездили они в Долговку регистрироваться. Поездил я в райархив несколько раз , нет документов там , в Кургане надо искать. Сохранившиеся со времен отца справки о составе семьи не считались доказательством. Махнул рукой.
         - Пока жив, мы тебя обуем, оденем, накормим. Шут с ней, с пенсией.
          Согласилась.
         У Тамары Иринка родилась, это где-то около 61-62гг. В декретном тогда не 3 года находились после родов, а 2 месяца. Счастье, что была жива и жила с ними Колина бабушка. Хоть и стара уж, а все-таки какой-никакой догляд за малышкой, пока Тамара на работе. Но вот приходит нам телеграмма А телеграф наш советский всякую шутку отмочить может Читаем: «Бабушка умерла вовремя присылайте маму». Чтомаму присылать в Челябинск, чтоб с Иринкой водиться, это нам понятно, а вот почему бабушка-то умерла вовремя – это только при встрече с Николаем можно было выяснить. И бросилась мама выручать малую дочь, водиться с ее ненаглядной, это на седьмом-то десятке. После уж выяснили, что телеграфисты вместо НА ВРЕМЯ передали ВОВРЕМЯ. А когда родился Сергунька, снова ездила в няньки, жила там год , а потом сюда его привезла и нянчилась с ним тут, кажется, еще два года. Это уж на восьмом десятке. Но какой родитель считает свои года, если надо помогать детям. Это я по себе хорошо знаю.
         Вот ведь она, материнская-то любовь! Или, может быть, не все матери такие? Может быть, только у нашей сердце всех вмещало, одинаково о всех болело и о всех кровоточило до конца дней своих?
      -   Что там у Тани-то, все ли ладно?
      -У Лены Толя-то не пьет сейчас.   (порадовалась)
      - Как же Боря-то рыбачит сейчас, в такой холодной воде? Постудит руки-то. ( это осенью 97-го года.)
    О      внуках своих заботилась не меньше:
  - Посмотрите обувку вон в сундуке да на Сережу, Юру, Володю подберите _ка что-нибудь.
     И правнуки ее волновали, и думала она обо всех постоянно, знала все о каждом и болела душой за каждого.
      Идут экзамены. Который бы ни пришел, вопросы: « Сдал? Как? Ой, хорошо-то как! Слава Богу!
         Ее радовала всякая маленькая радость, огорчало всякое  огорчение. Радость свою выражала каждый раз, огорчение скрывала, переживала молча, понимала, что своим вмешательством она ничего не изменит.
         Девчонки по приезду из Челябинска всегда привозили подарки: Халат, платок, кофту, чулки. По – детски радовалась всему и…укладывала в свой шифоньер ненадеванное.
       - Зачем мне-то? Мне ведь ничего не надо, у меня все есть. Вот умру, вам же потом и достанется.
        Уже лет 70-ти еще ездила с нами на покос. Гребла. Ругала, жалея меня, когда набирал большой навильник:
        - Лучше два раза сходи, чем по столько-то хватать.
        А грести было стоашно неудобно: в деляне, в канавах  или в болоте на Плоской.
        В последнее лето перед смертью  ривезли мы с Франей груздей. Еще посидела, поскабливала сних ножом большой сор.
       - Ох, я бы сейчас поломала груздочков-то.
      -  Так давай завтра с нами.
      - Нет, видно, я свои –то уж все выломала.
        Сказать, что тяжело болела она в это лето да осень – нет. Так уж, видимо смерть подкралась да старость наступила, все-таки было уже 94,5 года. И до последних 20 дней по нужде – только на улицу. Не уговорить было, чтоб в ведро.
              А песни как любила!
          - Мы с Марией-то как певали!  Бывало, вечером соберутся к нам девки , ребята. Посидим, поговорим о том, о сем, потом кто-нибудь скажет: « Будет сказки сказывать, давайте-ка песни петь. Запевай, Грапа». Ну и запоем или я, или Мария Ох, как пели ! И девки поют, и парни поют, мама наша и та подхватывала. Отец-то ваш после мне говаривал: « Я ведь тебя за песни и полюбил».
            И когда последний раз приезжала тетя Маруся ( младшая мамина сестра ) из Челябинска, как водится, вечером уселись за стол Выпили по рюмочке, поговорили А потом мама:
          - Давай-ка, Мария, споем, давно ведь мыстобой не певали.
         И та в ответ:
        - Ой, пели ведь мы. Ох, как пели! Помнишь, вечерами соберутся у нас девки с прялками. Прядем да поем, прядем да поем.
         И повели обе да на два голоса:

          Ой, кари глазки, да где вы скрылись,
          Да мне вас больше не видать,
          Да где вы скрылись, да удалились,
          Навек заставили страдать.
       
    Не помню, по какой причине повез я ее по дороге на гору за Боровковой.
          - Посмотри-ка, вон береза-то стоит. Жива еще, Твой- то отец, бывало, два сучка склонит, свяжет их –вот тебе и качуля ( качели). Я усядусь, а он качает.
           Вот ведь какие воспоминания всколыхнулась в душе ее при виде этой березы, навеявшей воспоминания о лете 1923 года  так как в январе 24-го они уже поженились.
         Где-то в 87-89 гг., когда пенсия у старух выросла, мама снова заговорила:
      -   Похлопотать бы надо, может быть, получится.
           Обидно ей было: все получают, а она нет . Архивы района и области не сохранили ( проверил) брачную запись 1924 года, вернее, книги эти не сохранились. Трудовую пенсию выхлопотать было невозможно, так как стажа нет, потому взялся я за пенсию за погибшего мужа. Ездить пришлось долго и много. Только суд восстановил справедливость: признал Петра Ивановича и Агриппину Ефремовну законными Супругами. Надо было это дело довести до подобного результата еще 30 лет назад.
           Пришла первая пенсия.
          - Сколько там? Что-то меньше, чем у старух-то? Да ладно хоть это.
          Радовалась, когда я от этой пенсии давал Клаве или Тамаре, пусть понемногу, или покупал на эти деньги мясо и увозил в Челябинск.
      -   Это от мамы.
С остальными всеми ее распорядок был еороткий:
           -Мне их куда?  Держите, куда знаете. Лене вон да Тане дайте.
          Не брала сама , не хранила у себя, не распоряжалась ими никогда.
          -Зачем мне их? У меня все есть.
         Яблоки любила обычно сорта Апорт или Семеринку, любила сливы, виноград.
        - Виноград-то будешь брать, так попробуй сначала, кислый не бери. Только ведь дорогой он, наверное.
          Из конфет любила леденцы и мармелад, а шоколадные нет. Вероятно, из-за их цены.  А когда дочери привозили, потом раздавала ребятишкам.
           После 70 лет мучилась с зубами и к концу жизни не имела ни одного. Еда – суп с крошками, молоко с крошками, чай с крошками. А жевать было нечем, и, покатав во рту языком, глотала. Однажды пожаловалась:
          - Ох, как мне надоело этот горох глотать!
         Понятно, вкусоощущение-то совсем не то. Нет, неприхотлива была в еде. Если на столе горячая картошка – прекрасно: жареная, пареная, толченая, особенно печенки.
          И внучат, и правнуков любила всех, но особо выделяла Валю, Таню, Юру, Веру. Уже будучи больна, недели за две до смерти беспокоилась:
         - От Юры-то есть письмо? Как он там служит?
         Дней за 10 до кончины ее Вера сдавала экзамен.
        - Как там Вера-то? Сдала? Когда приедет?
        И ждала. Ждала завтра, послезавтра, еще два дня стала временами терять сознание, а когда Вера приехала и пришла к нам, очнулась, и, видно было, как она , находясь в полусознании,  обрадовалась, прошептала:
           - Вера!  Сдала?
        А Юру не дождалась, ушла от нас.
        -Когда же уж я поднимусь? – спрашивала она где-то на 10-й день своего голодования. Я ничего не ответил, не мог ответить, И тогда, видимо поняла она и заключила:
       - Видно, я все-таки умру.
        Заболела она еще по весне 1998 года. Где-то в феврале еще пряла, потом вынесла клубки Фране:
        - Вот возьми. Все, видно, отпряла я, не придется больше.
 
          Летом посидит во дворе, на стульчике в тенечке, и опять в свою комнату на койку.  Телевизор совсем переносить не стала, если сидит на диване, а я включу – сразу уйдет к себе. Где-то в ноябре слегла. Сначала поднималась поесть у себя в комнате, к столу в кухню выходить уже не стала. Как-то говорю:
          -Мама, я батюшку привезу, пусть он  тебя исповедует и причастит.
         Помолчала немного, потом:
        - Привези.
         Приехал отец Александр, сделал все, что нужно, и на другой день ( это, наверное, 6 декабря) она отказалась есть. Первые дней 8-10 все-таки пила молоко, простоквашу, а потом и от этого отказалась. Только воду. Сначала из чашечки, потом только с ложечки. За неделю или Дней за 8-9 до кончины всего-то перестала вставать по нужде, да и то уж мы настояли:
            - Вот памперс подвяжем, и ходи в него, все сухо будет.
           Не намаяла. Ох, не намаяла она нас! За два дня ночью стонала да кричала. Таня после таблетку ей дала, растолченную в воде, для спокойного сна, и она уснула Да через двое суток так во сне и отошла. Яу себя был. Когда зашел к ней посмотреть, в каком она состоянии, были уже последние вздохи.Взял ее руку, сложил троеперстие, ее рукой перекрестил ее трижды:
         -   Господи Иисусе Христе сыне Божий, помилуй меня грешную. Прости мне, Господи, грехи мои вольные и невольные. Прими меня в Царство Свое Небесное. Несколько раз еще вздохнула, и отлетела душа ее от грешного тела.

             -Господи Иисусе Христе Сыне Божий, прими душу ее грешную в Царство Свое Небесное.
                              
          

                            ДЯДЯ    ВАНЯ

          Спросить бы у дядюшки моего, что он делал всю жизнь, ответ был бы донельзя прост:
       - Работал.  Всю жизнь только работал и работал. Ни выходных, ни праздников. Что верно, то верно. Оставшись без отца в малом возрасте ( 2-3 года) С МАТЕРЬЮ НА ОДНОЙ НОГЕ ( ТОГДА ЕМУ БЫЛО УЖЕ ; ГОДА) , НА ЧТО ОН МОГ РАСЧИТЫВАТЬ? На сестер надежды уже не было,: одна ушла в 1924 году замуж в Жуково в большую семью со строгим свекром, другая тоже в Жуково в еще большую семью, так что помощи от них ждатьне приходилось. !»-летний мальчишка пытался ковырять плугом небольшой клочок земли и засевать. В 14 лет уже перестроил все пригоны: новые столбы, переклады, жерди настлал, соломой заметал – заставай под крыши любую скотину: навозные стены в жердях да соломенная крыша хорошо тепло держат.Так вот начинал свою трудовую жизньИван Ефремович Нетесов, родной брат моей мамы, родившийся в 1914 году в семье Ефрема Федотовича и Анны Ивановны Нетесовых .
           В 15 лет вскопал изрядную пустошь за нынешней дойкой на Широком, засадил арбузами. Год был благоприятный, и наросло их – один около одного!
         - У соседа я взял еще лошадь. Нагрузил два воза и повез в Шумиху ,да не довез по дороге распродал. То-то радовалась мать, когда сын вернулся живой – здоровый и с прибытком.
         Сколько ни бейся в своем хозяйстве, но коль начали образовываться колхозы, пришлось туда пойти.
        - Брички надо было делать. ( Это такие болтшие яшики трапецевидной формы для перевозки зерна, чаще не с оглоблями ( для одной) лошади, а с дышлиной ( пароконные). Вот меня в столярку и направили. После, уже в войну, где-то году в 42-м я увидел бричку за Калининым ( г. Тверь) . Присмотрелся – наша! Я же ее делал, а потом работал на ней. ( В Отечественную на фронт не только лошадай, но и сбрую, и траспорт брали для обоза продукты да боеприпасы возить.)
         В 1938 году вернулся он с действительной службы. Выпала доля послужить на Дальнем Востоке в погранвойсках, ( Потом старший сын его повторил в этом судьбу отца.) Мы в это время жили в Куртамыше. Помню, ночью мама впускает кого-то в дом, замерзшего до синевы. В шинели, в буденовке, в ботинках пришагал с Юргамыша. ( Машин грузовых тогда по району в десяток укладывалось, а о легковых и слыхом не слыхали.) Пробыл недолго, отгрелся, оттаял. Оттерли уши, руки, ноги.
          - Домой пойду , к маме.Ждет.
         Через два часа был в Верхнем, у родного дома, Стучит.
         - Кто? – вышла мать, бабушка моя одноногая.
         -Не пугайся, мама, это я
          После бабонька рассказывала:
         - Я так и уселась на ступеньках. Встать-то не могу. Ваня, ты, что ли?
         -Я, мама, открывай.
         Сползла я по ступенькам-то, Костыль-то я не прицепила, шагать не могу, не на чем. Крючок найти не могу. Шарю, шарю – нету.
          - Что ты, мама долго? Я это вернулся.
          -А я реву да крючок ищу. Куда девался? Да батюшко ты мой! Да как ты в эдакой- то мороз? Да ведь ты замерз, наверно?
             Потом уж сообразила что не на той стороне двери шарю, крючок-от на другом косяке. Открыла. Он зашагнул, на руки меня подхватил – я в одной становине была (нижняя рубаха) да так и в избу занес. А я холода не чую, знаю только, что ему-то холодно невтерпеж.
            Вот такая маленькая сценка, а как говорит она о величии материнской души, о любви материнской, о сердце ее великом. Девки, те что – у них своя семья. А этот вот, последыш, единственная надежда и опора! С ним и век доживать, он и в последний путь провожать будет.
          Радовалась, когда 15 января 1939 года зашумела – заиграла свадьба, появилась в доме молодая жена,высокая, крепкая, силььная. Эта гору свернет! Передала ей в руки все хозяйство, все движимое и недвижимое – владей.
           А Иван Ефремович пообнимал молодую жену, дождался осенью сына Николая да по весне 40-го года снова в армию попал – Финская война. Вот тут и пригодилось ему мастерство его, полученное еще на Дальнем
         - Там еще, на Дальнем Востске, копался я с оружием много раз. Как только у какого бойца непорядок, сразу ко мне.
         -Иван, посмотри, сделай, что-то у меня не ладится.
         Ну, а на Финской, там было с чем  ковыряться. Я в оружейной мастерской был. Чего тольуо не ремонтировали!
         Вернулся солдат летом и не знал, что на спокойную жизнь отведен ему всего один год. Хорошо хоть, что в этот год Дуся не принесла еще одного, а то бы вовсе немалая семья осталась.
        Вот и 41- ! 22 июня началась война. 23-го принесли емуповестку, а 24-го уже постукивали по рельсам колеса вагонов, унос на запад очередную порцию еды л для ненасытной войны – солдат. Москва, Торопец, Калинин, Калининский фронт.  Пришлось хлебнуть соленого красноармейцу Нетесову на первых порах по самые ноздри. Но не из робких оказался – это рпз, добрая военная школа была за плечами – это два, а самое главное – крепко, видимо, молилась Анна Ивановна Спасителю, выпрашивая, чтоб  сохранил ей сына единственного.Иначе чем объяснить,что « за мужество, проявленное в боях с немецкими захватчиками», награжден был он тогда, в 41-м, высокой в то время солдатской наградой – медалью « За отвагу». Это в 41-то первом, когда такая медаль была едва ли у двух – трех на батальон, не на подвеске, как потом пошли медали, а на колодочке, на какой крепится  Золотая звезда Героя, так делали раньше эту медаль, единственную из всех.
          - А Красная Звезда ( орден) за что получена?-спрашиваю.
          -Бой был. И вот полковой миномет отказал. Послали меня. Я делаю, а бой идет. Мины кругом рвутся пули посвистывают. А  кланятся некогда: рядом командир расчета мать поминает , да и быстрее сделаешь – быстрее отсюда уйдешь. Сделал. Потом награда пришла ( Вот ведь как просто объяснил, как будто речь идет о чем-то совсем незначительном. А вот представитьсебе, как это было: бой, свист пуль, разрывы мин грохот, а тебе оторваться от миномета нельзя , а тут командир с его матом а тут спрятаться некуда, надо дело делать – волосы дыбом встают).
          -    А как ты из стрелков в оружейники попал?
         -У ротного командира часы остановились. Как-то на отдыхе Я предложил ему посмотреть. Разобрал, покопался, почистил – пошли. Другие командиры обращаться стали. Дошло до комполка.
           - Ты что, часовщик?
        - Никак нет. В погранвойсках в оружейной мастерской баловался, а на финской в оружейной мастерской был.
       - Так ты оружейник? Так точно. Оружейный мастер.
      - Ишь ты, баловался! Он баловался! Да мы оружейных мастеров днем с огнем ищем, а он молчит. Немедленно в оружейную, там ни винта, ни болта завернуть некому, а без одного бойца мы как-нибудь обойдемся.
         В тот же день занимал боец нетесов место в походной мастерской.
           - Была у нас такая машина – вагончик. Внутри верстаки, инструмент весь необходимый. Тут , на верстаках, и спали, тут и ремонтировали. После боя оружия навезут гору. По целым суткам работали, не разгибаясь, а все равно:
        - Давай!  Давай быстрее! Ждут оружие!
       Однажды к нам в эту будку привели пленного. Немец как немец, такой же человек, что в нем особенного-то. Вечер был уже.
        - Пусть у вас переночует, утром в штаб отправим. Только следите, чтоб не убежал, а то начальство тогда голову снимет.
          А мы прошлую ночь на волосок не уснули: ремонта много было, да сегодня весь день работали без передыха, руки гудят, голова не соображает. Легли спать. Пленник не связан, мы об этом и не вспомнили даже. Утром встали – спит наш немец на верстаке, а над ним ППШ висит исправный с полным магазином. Проснулся – мы ему на автомат да на нас показываем, что мог бы взять и нас всех убить, а сам уйти, он только рукой махнул.
            -Докуда же довела солдатская путь – дорога?
           - Через Прибалтику на Кенигсберг. Вот трудно достался город! Укрепления огромные, стены страшные. Ну, и засело немцев там под завязку. Сильные бои были. Вспоминать об этом не хочется.
          - Как с питанием было?
         -  С этим у солдата никогда излишек не было, особенно первые три года. Случалось, весь день не ели, было, что и не один день. Тут как-то шли – лошадь в канаве. Давай снимать – от нее уже душок идет. Нарезали, наварили и ничего – съели. А тут в Прибалтике корова блудная попала. Или уж такая бойкая была, или напугана была здорово, едва поймали. Но оказалось, что колоть-то никто не уиеет А у нас австрийская винтовка – драгунка была, здорово била Взял я ее, застрелил корову, ну а снимали уж кто как сумеет. Этим мясом потом весь батальон наелся.
           Не знаю, за какие – такие высокие заслуги но был отпущен в 43-м или в 44-м году наш Ефремович в отпуск.Не расспрашивал я его об этом. Это с войны-то да в отпуск! Это надо было что-то такое особенное совершить, это здорово надо было заслужить!  Пробыл дома с неделю, самому ему не верилось, что из эдаково пекла да в родные стены попал снова, родные лица увидел: мать, жену, сына, всех нас. Вот тут-то и узнал он воочью, как живет тыл. Пришли они к нам с Дусей, а я в железной ступке высушенную конотопку толку , только грохот по всему дому стоит, да на решете сею. Посмотрел он, видимо,  ничего не понял и спрашивает:
           - Это зачем?
           - Как зачем? ( для меня-то этот вопрос странен был: как так, взрослый человек А не знает, зачем конотопку толкут). Хлеб стряпать.
          -Из конотопки?
        - Так муки-то нет.
          Замолчал Ефремович, всомнилост ему, видимо что-то свое или понял он, в какой  радости мы живем, чем питаемся и почему у меня, как говорили тогда, бледный вид.
          А вот сын не дождался отца с фронта: в сентябре 45-го года наелся арбузов до самого горлышка, и сделался у него, по определению врачей, заворот кишок. На чем Дуся увезла его в Курган на операцию – не знаю. Там и умер и похоронен на кладбище ( на том месте стоит сейчас Дворец бракосочетаний). Молодые в свадебном наряде, входя во Дворец, шагают по костям мертвых. Ирония судьбы! Что ж, отплясывая в Куртамышском Доме культуры, люди тоже не знают, что пляшут на могилах, так как Дом этот тоже построен на кладбище. Средняя школа № 1 тоже на кладбище и
            Вернулся Иван Ефремович после Октябрских праздников 45-го года. Возвращались фронтовики по-разному: один ехал с чемоданами да баулами полными трофейного добра ( в основном это были ткани, одежда, обувь)., другой – с тощим  вещмешком, но за пазухой золотые серьги, кольца, браслеты, перстни, цепочки, третий _ с таким же солдатским вещевиком на двух лямках, где лежали запасные кальсоны да портянки , сто раз надеванные. Наш родной пришел с небольшим чемоданчиком, а в нем инструменты: напильнички, пинцеты , шипчики да осколки цветного плексиглаза.
        -     Зашел в часовую мастерскую. Все разгромлено, разбросано. Тут же вот этот чемоданчик валяется. Я подобрал все на полу, на верстаке, в шкафчике и взял с собой. Вещи брать? Так это по квартирам надо идти, людей пугать, силой забирать – меня этому мать не учила. А это вот привез. Пригодится.
         И верно, пригодилось. Днем в колхозной кузнице у горна трудился вчерашний солдат, а вечером при маленькой лампе выпиливал да вытачивал из цветного плексиглаза сережки, ремонтировал часы, остановившиеся почти в каждом доме за долгую войну, паял чашки, чайники, самовары – порабатывал. В семье нужны были деньги, а колхозная работа денег не давала еще добрых 15 лет после войны. За работу ставили по-прежнему палочки – трудодни - , на них осенью давали натуроплату хлебом. Хотя хлебом назвать это можно было условно, это были отходы, на 60-70  % состоящие из хвостика и просянки. А с такой пищи махать молотом у наковальни было трудновато.
            Уж сколько он там брошек – сережек наделал, сколько чего запаял – отремонтировал – этого , я думаю, он и сам бы не назвал, но летом 46-го года купил велосипед. По теммеркам это было равносильно нынешнему « Мерседесу». Нужен был велосипед для того, чтобы кормить семью: мать, жену да Мария к тому времени родилась. И трудился велосипед, торопился к дальним болотам да озерам за рыбой, на Раскатиху да Березовку на весеннее токовище за косачами, на дальнее поле ( на ближнее люди давно уже сходили и все собрали) за колосками. « Автомобиль – не роскошь, а средство передвижения»,- любят повторять сейчас. Но не знают они, современные, что лучшим-то средством передвижения является именно велосипед: и груз на нем привезешь кг. до 50 , и сам уедешь, и пассажира на раму посадишь, орудия труда к раме примотаешь. Это не велосипед, а какой-то битюг – немецкий тяжеловоз. А сколько он времени экономит – не сочтешь.
            Было мне 14 лет уже, наверное. К вечру пришел я в Верхнее. Зачем? Наверное никаких особых дел у меня и не было тут а вот дядю Ваню увидеть, поговорить с ним о чем-нибудь – это для меня было дорого. Спрашивает:
            - Я утром косить пойду, Поможешь?
            - Конечно.  ( Идти с дядей Ваней, целый день быть с ним – это не работа, а награда какая-то за незаслуженные заслуги. Утром отправились мы через Раскатиху на тот берег Поповой лабзы. Две литовки он примотал к раме, на багажник корзину с какой-то едой, меня посадил и…в путь. Уж не берусь судить, сколько я там косил – выкосил, но за 7-8 км. Шагать ноги не устали: не я крутил.
             Этой же зимой 46-го где-то в январе, в рождественские морозы, пришел я к нему. Вечером спать легли.  Ночью будит. № часа ночи.
           - Пойдем со мной.
           - Куда? Зачем?   - такие вопросы как-то не принято было задавать.
           В переулок. На гору. По целине. Снегу куда как выше колен. По дороге объяснил:
          - Вчера на Жуковской полосе скирды обмолотили, может быть, что-нибудь осталось.
            Не дошли метров 200.
        - Стой тут, жди.
            Ушел. Вижу, иногда вспыхивает спичка, как фонарик. Вернулся.
        - Пойдем. 
           Куда? Не знаю, Иду за ним, как жеребенок за маткой. Пришли. Куча. Раскрыл мешок, нагреб полный, завязал. Расстелил плащ – палатку, насыпал, за углы взял.
          - Держи. Помогу поднять.
          Взвалили на спину мне.
          - Унесешь?
          Господи!  Да если б он сверху еще тот мешок положил, я бы понес да еще и вприпрыжку. Ведь это какая-то еда! Что там насыпано – не знаю, но чтоо еда – это точно.
         И все это молча, разговаривать нельзя: ночь, голоса далеко слышны. Идешь, дышишь и то, наверное, через раз.
          Вернулись домой.
          - Ложись, спи.
           Потом мама из Жуково пишла, и мы , насыпав из палатки полный мешок, увезли его домой на санках. Это был хвостик с редкими  звездочками зернышек. Но это была еда!
            В декабре 45-го, вскоре после возвращения, приехал к нам в Жуково на лошади.
         - Где-то у вас дрова напилены. Давайте-ка вывезем.
         Вот так, кроме своей семьи, заботился еще и о нас. Весной  47-го года мне выпала доля проходить всю весну в валенках.  Таяло уже крепко Утречком, по приморозу, бегу в училище. Скочки на кочку прыгаю, как лягушонок где ручейки не замерзли – перескакиваю. Утром хорошо Жить можно. А вот после уроков – тут дело хреновое: сначала из училища надо в наш буфет знаменитый попасть, пайку получить, если сегодня хлеб привезли, а потом уже и до дома добираться. Вот именно – добираться! В три часа дня ручьи звенят полным звоном, правила движения не соблюдают, всю ширину улицы захватили , не через каждый перепрыгнешь. Вот и выбираешь, где поуже или где помельче. А тут еще денег было только на сегодняшнюю пайку. Выкупил я ее и прямым ходом на базар: надо ее продать, чтобы в последующие дни было на что выкупать. Допрыгал до базарной площади и наткнулся на дядюшку.
         -  Ты что в валенках – то по такой грязи?
           Странный вопрос, взрослый человек и не понимает, что я ноги так закаляю.
          - Больше надеть нечего .
          - Сейчас домой еду, садись вот на телегу, поедем к нам.
           Приехали в Верхнее. Сходил в амбар, принес обутки, дегтем их промазал чтоб воду не пропускали, внутрь стельку из сена сделал.
            - Надевай, Сухо будет и тепло.
           Так и проходил я в этих обутках до конца учебного года да потом еще все лето за ягодами да груздями ходил. Прекрасную обувь придумали наши прадеды, не чета нынешним резиновым калошам, от которых судорогой ноги сводит.И свататься со мной да Дусей с мамой ездил. Как же, главный сват!  И детям моим потом радовался, и звали они его Наш Дядя Ваня.
               А семья росла. Вот и Иван появился, потом Виктор, девочка родилась, да пожила недолго, потом Александр, Николай. Дети сгладили боль от потери матери в августе 1952 года. Новые заботы о семье, о еде, одежде, обуви на пятерых живых детей заглушали всякую боль, заставляли забывать усталость. Но совсем забыть о матери, с которой было прожито почти 40 лет, последние два года недвижимой, ослепшей, последний год несоображающей, все же не смог. Да, думаю, и не покидали его головушку мысли о ней  только внешне видел я выражение его чувств всего однажды. У меня в Жуково был он, помогал подруб под дом рубить, Вечером говорит: « Увези меня». Своего транспорта у него еще не было, велосипед ребятки его скоро превратили в железо. «На бреге Днепра лежат благородные кости» ( рама и руль). Я завел мотоцикл ( был уже в то время), поехали.Едем мимо кладбища.
         -   Стой. К маме заедем.
         Я хотел ближе подъехать – не дал.
         - К могилкам пешком ходят.
        Подошли, присели на траву,  Посидел, посидел – заплакал.
         - Прости меня, мама!  Тяжело мне. Ох, как тяжело! Как вспомню….
           И замолчал.
           Я ни словом не перебивал его. Посидели еще немного. Поднялся.
           _-  Приходи сюда, Коля.  Не забывай навещать.
             - Конечно, приду.
           Думаю, сам он бывал тут не только в родительский день. Приходил, наверное, сидел, может быть, и плакал, но никто не видел этого.
            Малуху я задумал строить.
          - Привози сюда лес. Когда выберу время помогать буду. Рубить сам будешь.
            Привез. По его подсказке, конечно, но срубил, да в свободное время и он ха топор брался, и тогда дело почему-то двигалось в три раза быстрее. В 60-м году, когда я перестраивал дом ( это 28-то лет такую работу провернуть!), надумал и рамы сменить.
            - Дядя Ваня, научи.
            -Вези бруски сюда.Здесь будешь делать а я рассказывать. От начала до конца будешь сам делать. Привез я бруски, напилить их было не так-то просто: нашел пилу от пилорамы да на двух козлинах и пилил. Привез, а он на работу торопится.
           - Нарежь десяток вот такой длины и отфугуй по угольнику. Вот инструмент.
            Уехал. Работал уже шофером, председателя колхоза Шушарина возил. До полудня мне этой работы хватило, Снова приехал, проверил работу, одобрил.
           _ Сейчас вот такой длины 20 штук и тоже отфугуй.
            И вот так, называя операцию за операцией, показывая иную, как делать, научил меня рамы вязать.
           Сажу сети, Пришел, посмотрел,
           - Не так, Вот так делай, лучше будет.
          И объяснил, почему лучше.
           В 1968 году начал я строиться здесь, в Верхнем. Помог место выбрать, сруб перевезти. С нижнего ряда и дп тринадцатого собирали мы с Франей , осталось шесть рядов, и пришлось мне  « помощь» собирать. Так как одним нам было не справиться, не поднять бревна на такую высоту. Позвал я народу немало, был и дядя Ваня. Потом помочане у них вечер гулеванили. Ни слова в осуждение, наоборот:
           - Давай, давай! Хорошо будет.
           Стропилили с ним, а обрешетку я один настилал. Начали кровлю крыть.
          - Смотри, учись, как железо гнуть, потом сам будешь.
           - Кровлю на двух сторонах с ним крыли, и снова учил:
           - Смотри, вот так надо. Теперь сам делай.
           Крыли с ним стаю. Что-то в этот день он или плохо себя чувствовал, или устал сильно – неважно выглядел. А ведь было ему тогда всего 54 года.



           Пчел любил ой-ой как! Держал их уже лет 10-12 , в иной год семей до десятка, а накачивал флягу-две. В 70-м году подарил Боре на день рождения рой. А в 73-м рискнул выехать на Миронову гору, так как весь низ, ныне заброшенный, был занят донником: 30% желтого и 70% белого. И когда он в то лето накачал четыре фляги – рад был безмерно.
          -Ведь мы с деньгами сейчас! Фляга-то 200 рублей стоит, три продать можно. Надо каждый год выезжать, а не сидеть в ограде.
           И в 74-м году мы поехали снова. Это полоса за Костяновкой в 40 га. Была она засеяна донником, выдуревшим в грудь да в рост. Было у него в тот год 10 добрых семей, но сидели они на 1-2 корпусах: ульев не было. Вечером привезли, утречком смотрим. Какони потащили! Взял Ефремович отпуск ( не знаю, уж как его Шушарин отпустил), и почти месяц мы там и пржили. Это было чудесное лето! Это было последнее лето его жизни, Каждый день жара, почти каждую ночь гроза, страшная, с ослепительными молниями, с оглушающими раскатами. Утро начинается – от земли парище, небо ясное. Пчела за взятком, а Ефремович за работу: магазины колотит из нестроганных досок, на рамки проволоку тянет, наващивает, ульи расширяет.
             - Смотри-ка, вчера вощину ставил, а они уж наполовину отстроили.
            Прошло с неделю или меньше – откачивать надо, пчеле взяток складывать некуда. Одному тут трудно, помощь нужна.
            - Ты чем завтра заниматься будешь? Мне поможешь?
           Я медогонку кручу, он рамки достает.
            - Слава Богу, фляга есть.
           А когда накачал пятую, улыбнулся широко-широко.
          - Слава Богу, копейка будет.
          Каждый вечер разводим костер и варим пашенную кашу, а потом едим с сухарями, со сметаной. При встрече с Франей смеется:
          - Ты, Франя, сметаны-то побольше высылай.
          Весел он был в то лето необычайно. Да и как грустить-то? Весной этого 74-го года приобрел новенькие « Жигули» - копейку. Это по тем временам в 501 раз было ценнее, чемсейчас для какого-нибудь нового русского 600-сотый « Мерседес». Как он ее гладил! Как стирал с нее каждое пятнышко!
            Когда в марте вырешили ему машину, пришел домой из конторы и с радостью, и с расстройством.
          - Ну, мать, машину нам дали. Где денег на покупку брать будем?
          - А сколько надо?
          -Много, сильно много. 5600 рублей надо.
          Слезла Дуся в голбец, вылазит с пакетом.
          -Считай.
          -Что это?
         - Деньги это. Я от каждой поездки с огурцами откладывала. ( А поездила она с огурцами ой-ой сколько и на попутных, и на перекладных.)
           Стали считать, оказалось, что всего-то 500 рублей надо занять. Той же осенью и рассчитались с долгом, поторговав на своей машине.
           И когда из привезенных домой ульев накачал еще пять фляг, когда поспели огурцы, отправлялись они с Дусей по деревням с медово – огуречным товаром.
        -  Ха! На своей-то куда хотим и когда хотим.
         Радость была безграничная!
          Его день рождения!   60 лет!  12 сентября 1974года. Какой он был молодой! Какой красивый! В черных брюках, в белой рубашке выглядел он лет на 40-45. Немного было гостей: нет особых капиталов банкеты устраивать. Мы с Франей опследними уходили. И вот уже за воротами, там, где в 1944 году вставал он перед матерью на колени и она благословляла его крестя трижды, снова на фронт, в пекло, после краткосрочного отпуска, тут, за воротами, запели мы его любимую:
               Эх, да вдоль по улице
                                        метелица метет,
               Да скоро все она
                                        дорожки заметет.
               Да ты постой, постой,
                                        красавица моя,
               Дай мне наглядеться,
                                         радость, на тебя.
         А петь он любил!  И как же радостен, по – настоящему счастлив был он в этот вечер!  Вадь все складывалось довольно ладно: дочь замужем, сын старший женат уже, второго в мае в армию проводил, дома только двое, Дусе всего 55 лет, она сильна, крепка. Сам в порядке, не знает, где дверь в больницу открывается. Мечтал:
          - Вот пойду на пенсию, шоферить не буду, попрошусь какие-нибудь жестяные работы делать. Пчелами буду заниматься.
           Пчелы.!  На них он большую надежду имел. Выставка их, а потом пересадка в чистые ульи – это был праздник. Когда удалось ему из остатков старой саманницы сделать зимовник, радовался большой радостью.
           - Сейчас только разводи, зимовать есть где, тепло, сухо. В любое время зимой сходишь и посмотришь, все ли ладно.
            Это был человек, которого я называл своим вторым отцом, да и он относился ко мне по-отечески. Делали мы с Гордиевским Алексеем Михайловичем пол да потолок в сельском совете. Деньги нужны были, вот я и подрабатывал. Целую неделю делали.  А он выпить любил. Как работу к вечеру закончим – Достает белоголовку.
           - Давай выпьем.
          Раз я зашел к дяде выпивши, другой. Он и говорит:
          - Ты что это с Гордиевским связался? Он сам в вине тонет и тебя туда тянет. Перестань-ка. Работать работай, а от вина откажись.
            Так стыдно мне стало!  Все выпивки враз прекратились.
            В 65 году в начале февраля мереводят меня с директора Верхневской *-летней школы на пост директора Долговской средней. Помимо моей воли переводят. Пошел к нему посоветоваться.
            - А сам как думаешь, справишься? Не боишься?
            - Справиться справлюсь, но боюсь.
            - Смотри, возьмешься за дело – берись всерьез, не позорься, не зазнавайся, держись просто, но твердо.
            И таких случаев, подсказок, советов было множество. Очень хотел он, чтоб были мы людьми, за которых ему не пришлось бы краснеть.
          Охота, рыбалка были отдохновением для его души. Рассказывает:
        - Тесть мой Алексей Михайлович вечный охотник был. Весной 46-го зовет меня:
              - Пойдем со мной. Я два тока насмотрел косачиных, один худенький, а на второй слетаются, как на колхозное собрание.
              А я , помнишь, зиму-то сидел над замком к двустволке, как раз успел закончить. После полуночи вышли, не близко, за Миронову гору идти надо.Дошли. Оставил он меня в колке, сам дальше пошел, а мне наказал:
           -Делай шалашишко на круту руку, светать начнет – прилетят, а я дальше пойду, у меня шалаш уже готов.
           Остался я , тороплюсь, до прилета первого все сготовить надо, а то первого напугай – всей охоте конец. Сделал. Забрался. Жду.  Нет, нет да опять нет. Ну, думаю, удружил тесть! Он там из колхозного собрания будет косачей в поленницу складывать, а мне – хоть спать ложись. Хоп! Крылья захлопали. Тетерка прилетела, на маленькую березку уселась и крутится, как девка перед зеркалом. Ну, тетерку бить – Косачей переводить. Ей же яйца класть да деток выводить. Косач – петух, его одного на все куриное стадо  хватит. Смотрю – другая прилетела. И следом за ней откуда-то сверху упал косач на полянку идавай перед девками бегать. Хвост веером, голова гоголем! Бегает, чуфыркает. Во! Посмотрите, какой я , первый парень на деревне, вся рубаха в петухах! Стрелять бы надо, а мне жаль его, да и один он, и смотреть на него, задаваку интересно. Тут другой явился. ИИдавай они друг перед другом задаваться, кто выше выпрыгнет да громче споет. Я уж готов вслух смеяться – нельзя, услышат и разлетятся. Да и о том помнить надо бы,  что семья-то у меня дома голодная сидит и меня с добычей ждет.А когда начали драться да разошлись для разбега, я выстрелил. Дальний упал, а второй подошел к мертвому, клюнул его разок в голову.  Во! КА я тебя уделал! Потом еще прилетел да еще. Раза два-три удалось сразу по два сбить, когда они во время драки сбегаются. Солнце уже высоконько, Лет пореже стал. Тут и тесть подходит.
            - Ну, как? Настрелялся? – а у самого за поясом два за головку прицеплены.
            - Пострелял, - говорю,- немного. - Взял мешок и пошел собирать. Шестнадцать штук склал в него, подошел к тестю, говорю: - вот моя добыча. А тут какой – то запоздалый над нами, я за ружье да по нему. Он к самым ногам так и грохнулся.
            - Нет,- говорит тесть,- тебя на охоту брать – резону нет, ты этак меня без работы оставишь.
            И после, когда на охоту стали ездить мы на машине, удача не оставляла его. Ездили не на ток, а осенью по сидящим на полосе или на березах. С нами две малокалиберные, Стрелял он отлично. Не помню, наверное, чуть ли не в первую поездку было. Едем.
            - Стой, - говорит.- Вон пенек, давай винтовки опробуем, прицел, если надо, поправим. Отшагал я от пенька добрых 25 шагов, поставил спичечный коробок.
            - Зачем ты его, такую громадину? Шишку вон поставь.
            - А что там шишка – с чайную ложку – в нее попасть – снайпером надо быть.
            Первым я лег. Хоп! - мимо . Прицелился он, выстрел – нет шишки!
             -Крупновата цель,- говорит, - карандаш надо.
            Карандаш нашелся в машине. Поставил я его в щель на пеньке. Опять он прицелился – нет карандаша.
            -Эта нормальная, давай другую.
            И вторая была в порядке.
           - Вот теперь и на охоту.
           Никогда не жадничал
           - Сколько у нас в багажнике? Четыре штуки? По две каждому. Хватит, на завтра оставить надо. ( это в 46-м он настрелял мешок, ничего не поделаешь тут – дома голодных по-настоящему ртов немало было).
            А на рыбалку!   О!  На рыбалку он был готов пешком бежать да еще и лодку за собой тащить. А когда я купил раскладенку – дюральку, радости его не было предела.
           -Да сейчас любое озеро наше!  Где хотим, там и ставим.
           - И вот где-то около 70-71гг. собрался я в Курган что-то недели на две не помню уже сейчас, по какой причине. Пришел ко мне дядя Ваня вечером
          - Уезжаешь?
         - Уезжаю , на две недели.
         - Я порыбачу на твоей машине? ( своей у него тогда еще не было)
         - Конечно.
              Возвращаюсь. Он вечером опять пришел.
         - Давай собирайся. В Клоктухе рыба дуром прет.Я уж один смучился ловить, торговлей занялся ( это рыбой-то).
          Поехали. Сети ставим, а слышно, как рыба поводок дергает, уже попала. Растянули, выплыли, палатку установили. Спим. Утром, едва забрезжило, Поехали снимать. Подъехали к его сетям – нет сетей. Я, понятно расстроился, а он молчит да в воду смотрит.
       -  Вон они на дне лежат,- говорит.
              Собираем. Рыба чуть ли не в каждой ячее, в руке не сеть, а сетевой комок с рыбой. Смеется:
      - Вот такие сети я люблю, короткие. А когда пустая она да до воды тянется, в той толку нет. А тут сеть – ведро.
               Не раз и не два побывали мы с ним тут, и всякий раз Бог не оставил нас своей милостью. Да где мы только ни бывали! Оправдывались его слова: «Да с этой лодкой любое озеро наше».
           И еще об одной рыбалке следовало бы рассказать. Вечером как-то заходит.
         -Рыбновского встретил, говорит,  что рыба у них там сильно идет. Давай съездим.
             Когда это я от рыбалки отказался?  Завтра у него выходной, у меня отпуск, ехать можем с самого утра. Июль месяц. Выехали утром, часов в девять. Прибыли. Тишина, ни ветерочка. Разложили наш парусник, склали сети и…помоги нам, Господи! Десяток метров от берега отплыли, видим – камыш качается.
           -Стой, - говорит. Пригляделся.- Это же рыба его шевелит.  Некуда плыть больше, давай тут ставить.
            Привязали первую сеть за камыш и потянули. Метра три отъехали – поводок задергало. Я приподнял – штук пять уже залезло. Давай дальше тянуть. Мы сети тянем, а из-за горизонта вылазит что-то невообразимо – черное, тучища – громадища. Мне кажется, я за жизнь свою такой еще не видел. Цвета черно – белого закрыла все небушко, ветер налетел ураганный. Мы скорей к берегу, лодку выдернули подальше и сами в машину. И начал хлестать дождище да со страшным градом. И все это такой густоты, что мы в десяти метрах от озера, а озера не видим. Ветрище рвет! Видим, нашу лодку мимо нас по степи, по граду как подхватило, так и понесло до самого грейдера, только там остановило. А град все хлещет, а дождь все льет!  Степь у озера белой стала. Наконец, стихать стало. До дождя на озере десятки гусиных да утиных табунов были. И вот бегут их хозяйки по берегу с плачем, с корзинами в руках, подбирают гусят – утят мертвых: забило их градом насмерть. Молодняк весь перебило, и тех, что маленькие были, и тех, что уже полугуси были, одни только взрослые остались. Я здорово за машину боялся, как бы стекла не выхлестало да вмятин не наделало. Закончился дождь и град, вышел я измашины и отправился за лодкой, ее метров за триста утащило и в поднятый грейдер уткнуло. Притащил ее за поводок, поехали за сетями. Мать ты моя! Камыш изрублен, изломан, как будто ребятишки играли и палками его рубили. Давай сети искать – нету! На камыш глянули, а сети ветром из воды вырвало и на камыш забросило вместе с рыбой. Собрали их кое-как и домой. Какая уж тут рыбалка! Сейчас сети от мусора два дня чистить надо. Едем по улице.  Боже мой!  А в огородах-то что твориться! Ни картошки, ни моркошки – все градом выбило, одна черная земля. За деревню выехали – на полосах ни кукурузины – все черно, одни будылья торчат.  Такой дождь и такой град видел я в жизни впервые.
            Последняя рыбалка была у нас с ним в Пепелино весной 74-го года, когда Виктора в армию провожали. Деньги нужны были, а взять неоткуда. Когда Ивана провожали, Говорит:
          -Вот проводили, а на проводины телушка улетела.
          - Много,-говорю ему,-тебе телушек надо вырастить, чтобы четверых проводить да встретить. А после свадьбы начнутся, тут телушкой не отделаешься.
           Да не пришлось ему эти свадьбы справлять, кроме Ивановой. Вот и гадал все время, откуда копейку выжать. Увидел,что люди песцами заниматься начали – доход добрый, расход невелик ( пропастины в колхозе всегда хватало). Завел и он. Получил щенят по первому году. Василий Алексеевич научил снимать. Но хоть и охотник вечный был, он же обезжировкой по – настоящему не занимался, а выделкой и вовсе. И пришлось Ефремовичу до всего самому доходить. Чем выделывать? Как выделывать? Не было у рук, да и учиться не у кого, в деревне нашей это еще не привилось. Пробовал он кислотой, робовал фиксажем, но шкурки получались не ахти какие, хоть и сумел он их куда-то сбыть. И когда после его смерти Дуся осталась со щенятами дорастить сумела. А выделывать увезли мы в Новониколку к старику, который, будто бы, выделывал кроличьи шкурки. Ну и сделал он! И смех, и грех!  Шуршат – гремят, как железные. А о том, что мех стирать надо – он и слыхом не слыхал. Это уж после пришла  полная наука да так, что наши шкурки первыми стали даже на Курганской барахолке.
            Труд. Великий труд был всегдашним спутником его. Сенокос. От первого оберука до последнего пласта – все вручную. Это уж после ребята стали помогать косить, а то все один ( Дуся в это время как раз огуречной торговлей занималась, как раз к сенокосу и огурцы поспевали.).  Или еще пример. Вернулся он с фронта в ноябре 45-го. А тогда закон был: вернувшимся фронтовикам выделять по несколько сосен для поправки пошатнувшегося без хозяина подворья. Выделили и ему. Как он их пилил этой зимой, как возил – не знаю. А вот куда употребил и как – видел. Рядом с кладовой, в переулке, были поставлены высокие  козлины ( это зимой!) , выше человеческого роста. На них закатывали бревно и маховой пилой пилили на тес по размеченным мелом линиям. Один человек, стоящий наверху, на бревне, тянет пилу на себя, затаскивает, а второй, стоящий внизу, потом резко дергает ее на себя ( она пилила только в одну сторону). Пока одну тесину от бревна отпилишь – намашешься вволю – оттого и маховая. А надо напилить на всю крышу. Дом перекрыть надумал вчерашний солдат. Но ведь было-то ему в то время всего 31 год. Молодость! Как там поют: « Молодость сильна, молодость светла, молодость идет вперед».  Напилил. Перекрыл. Да не так, как крыли кой-кто – вразбежку -, а  сплошь, чтоб крыша ровной была, как стол. Не умел Иван Ефремович делать абы как, уж если делал, так чтоб глаз радовался.  После, где-то в середине 50-х гг., надрубил прирубы,  превратив пятистенок в крестовик, перекрыл железом и опалубил.
             Задумал женушке своей швейную машинку из ручной в ножную переделать. Где-то нашел ножки, надо столик. Разве это задача для него? Он этот столик не из теса сбил – сколотил, а собирал, где мог, разные породы дерева ( тарная доска): бук, дуб, граб, ясень – а, подгоняя малюсенькие дощечки друг к другу, садил их на клей, изготавливая узор, чтоб радовал швею. И так во всем:
           -   Делай так, чтоб глаз радовался и душа пела.
            Заболел он внезапно. Думаю, решающую роль в этом сыграли Мариины неурядицы в семье, эти ее постоянные сходы – расходы с Геннадием. За Ивана он не беспокоился. Тот работал на месье, квартиру получил, хозяйством обзавелся, жена, сын, корова, овцы, сад заложили. Тут твердо. А у Марии не получалось. Геннадий беспрерывно пил, с работы на работу, нигде не держали, с жильем – переезжали то в Костылево, то в Мокроусово, то в Верхнее. Жил с Марией, ушел к Нинке Пережегиной, потом опять к Марии. Все это на сердце Ивану Ефремовичу ложилось, хоть переносил он все это молча.
              Утром 27 октября 1974 года приходит ко мне его младший.
            -Пойдем к нам. Папка что-то заболел, надо в больницу везти.
            Я к ним. Оказывается, сердчишко что-то прихватило. Повез в Куртамыш. Воскресение. Врачи на выходном. Приехали на скорую. А там в этот день дежурил алкаш Берсенев. Прослушал, успокоил:
             - Ничего серьезного. Поезжайте домой, Иван Ефремович.
            Ему бы в больницу лечь. Его сердцу сейчас помочь бы лекарством да покоем. А ему вверх – вниз по ступенькам в скорую ( в подвал), да до машины, да две дороги.
           Часа в 4 дня прибегает Коля снова. Опять в больницу везти надо. Снова вниз – вверх по ступенькам. Положили в больницу. Проводил я его до дверей палаты. И все. Когда утром в 7 часов приехали навестить, узнали, что в 2 часа ночи он скончался. Это было 28 октября 1974 года. Вот так ушел от нас мой дядя, человек, которого я называл вторым отцом, да и он относился ко мне по-отечески. 30 октября похоронили его на кладбище в родной ему земле неподалеку от могилы матери. 
            Царство Небесное и вечный покой рабу Божьему Ивану. Тебя нет с нами, но светлый образ твой будем мы помнить до последних дней своих. А потомки наши пусть знают из записок моих, каким ты был  Великим Человеком.