О сёстрах моих
        Не знаю, понадобятся ли  когда-либо и кому-либо мои записи, думаю, навряд ли понадобятся. Так разве раскроет кто-нибудь из родных моих: дети, внуки, правнуки ( ой, врёшь!  Эти уж наверняка не раскроют.)- и прочитает, о чём думал их предок, что за мысли посещали его седую голову, что его волновало-беспокоило.
           Давно-давно зародилась эта мысль в голове  моей – взять бы тетрадь добрую да записывать в ней иной раз мысли свои, воспоминания какие-то, описать события, что случаются вокруг: и в селе, и в стране. Ведь каждый живущий не может же замыкаться только лишь в узком кружке своём, а слышит и видит многое вокруг и как-то реагирует на него.
          Читая записи мои, иной думает, а в добром ли здоровье писал писака, всё ли у него  с головой в порядке, не страдает ли он чем-то вроде шизофрении. Нетушки, читатель мой, всё у меня с головушкой моей в порядке ( правда это я сам так считаю, а не врачи-психиатры). А если тебе покажется что-то в мыслях моих странным, то объяснить это можно довольно просто: мысли твои и мои просто не сходятся, ведь каждый человек мыслит по-своему. Во-первых, ты читаешь намного позже, чем я пишу. А сейчас жизнь кувырковая ( особенно жизнь этого десятилетия 1991-2001гг.) настолько стремительно заставляет людей менять свои мысли, что то, что было 10 лет назад, через эти 10 кажется странным и оценивается совершенно по-другому. Примером тому хотя бы вот это: честь, совесть, имя своё 10 лет назад ценились куда как дороже, чем сейчас. Было как у купцов в старые времена, которые говаривали: «Прибыль превыше всего, но честь и совесть превыше прибыли». А сейчас о чести и совести не только говорить, но и думать-то как-то не принято. Всего за 10 лет страшно развились грабежи, убийства, разбой, кражи, бандитизм, взяточничество – всё самое отвратительное в человеке. Ну кто, где, когда слышал в наши времена или хотя бы во времена детей наших о том, что оценку у учителя можно купить чуть ли не на любом экзамене в техникуме, в институте? Да что там оценку! Можно купить диплом об окончании института! Даже учителя нашего педучилища, как я слышал от самих дарящих, охотно принимают подарки от своих студентов. А подарок не что иное, как золотое кольцо. Не слабо? Или идут госэкзамены, так родители выпускников ОБЯЗАНЫ для экзаменационной комиссии завтраки-обеды приготовить, да не какие-нибудь, а свадебнопохожие. Как-то не дошло ещё до сельских школ сегодня. Может быть, при вас уже дошло?
             24. 12. 2002 года. Завтра утром еду в Челябинск к сёстрам, везу 30 кг. мяса в подарок и 500 руб. – всё  это по случаю пожара на мельнице.
          Что значат для меня сёстры мои? Не просто многое, а очень многое!
          Клава.  Старшая наша.  Она 40 лет уже там, в Челябинске, мать для Тамары, а последние четыре года и для меня. Хотя навряд ли последние четыре.
Доказательства? Вот они. 16 августа 1950 года выхожу на работу в Долговскую среднюю школу, единственную тогда среднюю на весь Косулинский район, в качестве учителя русского языка и литературы в двух пятых классах. Райцентр – Долговка. Выхожу. А в чём? Ни обувки, ни одёжки. Встаю утром, глаза протираю и не верю – у постели моей на стуле лежит костюм, пусть хлопчатобумажный, но новенький, из магазина. На нём новенькая беленькая рубашка и папкин галстук, а на полу, пусть парусиновые, но опять же новенькие , туфли. А рядом Клава стоит и смеётся: « Вставай, соня, на работу опоздаешь». По тогдашним понятиям, это была чуть ли не королевская одежда, и выглядел я в ней, должно быть, чуть ли не сказочным принцем, по крайней мере, мне так казалось. Как я после узнал, она ухлопала на брата почти всю свою зарплату.
            Где-то в 1933 или в34-м году, т.е. когда мне было год-два были мы с ней в огороде у тёти Дуни вместе с её дочерями. Знаю это по её рассказу. Видимо, нарвали моркови девчонки и мыли на плотцах. Оглянулась моя родная, а я, оказывается, с плотцев улетел и уже на дне пузыри пускаю. Кинулась, выдернула из воды, откачала-оттрясла, и уж тут было не разобрать, от чего я был таким мокрым: от воды или от её слёз. А ведь самой было тогда 5-6 лет.
         Любила, когда я по пути в школу или из школы заходил к ней. Жили они тогда в избушке-развалюшке около моста. Чай я не пил и не любил никогда, но у неё обязательно выпивал предложенный стакан. Или был он у неё какой-то особенный, или заваривала она его как-то по-особенному – не знаю. Но твёрдо убеждён, что любви своей она сыпала туда с избытком, потому и был у этого чая такой удивительный вкус, какого не встречал я нигде, когда вольно или невольно приходилось выпивать стакан чая у кого-либо.
           Замуж вышла она в середине августа 1950 года. Вышла по любви, так ей казалось. Вышла в большущую семью. Жили сначала все вместе, потом отделились. Оказался Алексей выпивохой недобрым, и пил, и бил, и убегать приходилось от побоев не однажды. Вот и в тот день был я в школьной мастерской,, туда прибежала Тоня ( жена брата) и сказала, что Алексей чуть не зарезал Клаву бритвой, полоснул не по горлу, а по лбу, так как она успела наклонить голову. Как я домчался до сельсовета – не знаю. Клаву уже в больницу увезли, Алексей в первой комнате на полу валяется. В кабинете председатель сельсовета Дружинин показал мне эту бритву. Я выхватил её и к двери. Последние секунды жил бы Алексей на этом свете, да догнали Гордиевских и Дружинин меня у двери, один держит, другой руку выворачивает, бритву отнимает. Не свела нас судьба с Алексеем потом на узенькой дорожке, иначе гнить бы обоим: одному в земле, другому в тюрьме. За Клаву я, не дравшийся никогда и ни с кем, мог сотворить и такое.
         Уехала в Челябинск. Трудами великими приобрела квартиру, поселилась – сама себе хозяйка. В тридцать-то с небольшим – одна-одинёшенька, опереться не на кого, дочь мала. Да что дочь? Растёт, взрослеет, Другая забота – беречь надо, чтоб разврат городской не коснулся её, друзья-товарищи с верной дорожки на кривую не сбили бы. Потому и отправила её ко мне, сюда в деревню, на чистый воздух да на чистые человеческие отношения.
          Тут в 1968 году стройка моя началась. И здесь она не осталась в стороне. Её трудами, самогонкой её стройка двигалась не хуже паровоза. Самогонка – валюта, а валюта, она и в Африке валюта. Только самогонка-то в Челябе, а стройка в Верхнем – доставить не так-то просто, не из Куртамыша. Да и выгон этой самогонки тогда был по ответственности за это дело не меньше, чем сейчас изготовление долларов. Готовила, высылала, сама привозила и никогда ни копейки за это, просто помощь, вклад её в стройку, не для кого-нибудь – для брата родного.
          Отработала на радиозаводе, на пенсию пошла, тут бы и отдыхать, так нет, снова на работу – техничкой в спецшколу: недалеко, да и с уборкой справляется, а лишняя копейка ещё никому не мешала, хотя, по моему мнению, лишних копеек ещё ни у кого не было, даже у нынешних олигархов. Тут и ещё приработок нашла: воспитанники не донашивают вещи, выбрасывают их – Клава подбирает. То свитер добрый, то кофту, то ещё что-нибудь подходящее.
    -Увезу к Николаю, там найдут применение.                                         Кастелянша выдаёт мешковину на половые тряпки.
       -У меня ещё старыми пользоваться можно, а эти Николаю на мешки.          И так не раз и не два. То вёдра там лишние оказались, то ещё что-то нужное для хозяйства. Не бывало, чтобы приехала она с пустыми руками, чтобы хоть что-нибудь да не привезла. Во внучках своих так и вовсе души не чаяла, да и сейчас приезд их – для неё праздник великий.
           Да и кого она не  встретила-не приветила ото всей души?  Кто ушёл от неё не обласканный? Лишь только на порог – а уж она всё, что есть в печи – всё на стол мечи. А у самой пенсия 1500 рублей, из них треть за квартиру, за телефон, а на остальные живи.  Или не живи. Вот и в этот приезд.  Едва прибыл – за стол.  Хлебушко, картошечка, гречка, салатик, кофе, рюмочка – и всё это с рынка, из магазина. Ешь и думаешь: «На сколько же я тебя, моя голубушка, наградил только вот за этот присест? Чем и как я с тобой рассчитаюсь? А чем я рассчитаюсь – только любовью моей к тебе.
           Будь здорова, моя родная, живи долго на радость нам.
        
           Отрывочны порой эти воспоминания, не всегда логическая связь между ними, ну да не для публикации пишу, только душу свою изливаю. И ещё хочу, чтобы живущие после меня хоть чуточку знали о корнях своих, переняли бы лучшие их черты. Что это, фантастика?



             Тамара.  Меньшая наша. Как-то уж так выпало, что «доставаться» ей стало почти с самого рождения. Имя ей дал я: была у Клавы подружка хорошая по имени Тамара, и нравилась она мне почему-то. Вот и предложил я, как привезли малышку из роддома, назвать её так – никто не оспорил, и стала она Тамарой. Имя-то грузинское, не наше, и покровительница у неё – грузинская святая, а вот прижилось имя,  и дороже его нет. В год и три месяца – без отца, в полтора года – корь, потом воспаление лёгких, потом воспаление почек, да так с октября да по май. Ползало по полу существо из косточек да кожи, на ноги встать не могло – не держали. В мае мы переехали в Жукову. В конце июня – начале июля пошла земляника, да так пошла, что мама с Клавой её корзинами приносили. Садится наша Тамара к корзине с большой ложкой, ест, сколько в неё вместится. Вот эта ягода её и подняла на ноги, ходить заставила, сначала улыбаться, потом смеяться разрешила. Поёт, бывало:
                  Двацать вталова июня
                  Ловна ситыли сяса
                  Килю бабили,нас отъивили,
                  Сто насилася вана.
Вот какие песни распевало тогда подрастающее поколение, а не про крокодила Гену, который играл на гармошке в день своего рождения.
          Ей бы сейчас пусть хоть уже не пышки-ватрушки сдобные, так хоть хлебушка почище да досыта, а она алябушку-травянушку из конотопки да с бутылкой молока – вот рацион её при посещении яслей: в ясли-то тогда ходили со своей едой. Вот так вот на травянушках, прошлогодней картошке, собранной братом в поле уже в мае следующего года, потом уже и без стакана молока ( корову-то съели в зиму 47-го),  росла наша малышка да и доросла до первого класса. А песни…песни она по-прежнему пела, пела теперь уже чистым детским голосом, только содержание их оставалось прежним:
                     На позицию девушка
                      Провожала бойца,
                      Тёмной ночью простилися
                       На ступеньках крыльца
Что делать?  Война закончилась, но новых песен ещё не придумали.
         Пошла в школу. Не  было тогда фотографов,не осталось у нас фото этого первого сентября – очень жаль. Вот уж за что приходилось радоваться, так это за её учёбу: пятёрки, редко четвёрки. Что этому способствовало? Моя ли, мамина ли строгость, или вложено было в неё нашими родителями, или свои способности проснулись-пробудились, гены её благодатные – не знаю.  Но во все годы её учёбы ничего не было от неё, кроме радости. Эта страсть к учёбе не оставляла её всю  жизнь: сначала в вечерней школе закончила 10-й класс, потом –уже замужем – строительный техникум ( тоже вечером), тут курсы массажистов попались, и их надо бы закончить – пригодится. Не так-то просто это было сделать: муж, которому поесть-попить надо, приготовить, постирать надо, за мужевой бабушкой-старухой доглядеть, ребёнок грудной появился – о нём заботы больше всех. Но самая большая беда в том, что жильё-то на мельнице, а учёба-то в городе, а время-то ночное, а транспорт-то – ноги.
           Пишу слово жильё. А какое уж тут жильё! Стены – доски с двух сторон, в середине шлак засыпан, внутри штукатурка. Место – болото. Земля колеблется, стены перекашиваются. Голбец под домом, площадью чуть меньше квадратного метра и глубиной в колено, каждой весной полон воды, ни картошку к лету не засыпать, ни кринку молока не поставить. А площадь-то! Сени в два квадрата,  кухня – пять квадратов, а в ней ещё бабушкина кровать, да печка-лежанка с плитой, да кухонный стол, да кухонная утварь всякая.  Печку растапливают охапкой сучков, щепой, мелко колотыми дощечками, а потом сверху через кружки сыплют уголь. За печкой комнатка 3 на 3, в ней стол с парой табуреток и диван – лежбище для молодой семьи. Не густо?  Верно.  Но это их дом, их жильё, их семейное гнёздышко. Не надо где-то ютиться с подселением, не надо снимать квартиру и платить за неё ползарплаты и больше. Это своё!  Как же она его увивала! Какие-то шторки появились на окнах, на полу половики, мамой тканные. На пару простыней сумели выкроить за счёт уменьшения продуктов на столе.
               Приехал. Посмотрел на всю эту радость, и что-то горьковато мне стало. Тамаре привёз шаль пуховую, мамой вязанную. Радости у неё – в мешок не скласть! Утром поднялся.
       - Давайте-ка, ребята, пройдёмся в магазин.
Купил койку им панцирную с никелированными (!) спинками, двуспальную, широкую да два тоже двуспальных матраца, чтоб можно было куда и самим лечь, и гостей, коль случатся, положить. Несли мы это «богатство» из магазина на себе – не было тогда ещё грузотакси разных, как сейчас, и нос мой был , думаю, задран ой как высоко, и чувствовал я себя, по меньшей мере, Крёзом, сделавшим счастливым полмира.
        Коля в столярке работает, коробки дверные да оконные колотит да двери с рамами собирает. Тамара тут же, то на шипорезном, то на долбёжном, то на строгальном станке работает. Опасно на них очень, да Господь спас. А как техникум окончила, мастером на растворный узел поставили.
          Вот уж и Серёжка после Иринки появился. Сейчас бы жить да радоваться, но много счастья у человека не бывает, обязательно к счастью и несчастье приклеиться. Коля запил. Сначала это была дешёвая халтура ( где-то у кого-то немного подработал), а потом и вся зарплата стала уходить на зелено вино. Руки золотые, могут всякую работу, особенно столярную, сделать так, что комар носа не подсунет. Голова умная, по каждому вопросу может рассудить так, словно за плечами  50 лет и три института. А вот перед бутылкой слаб оказался. Не зря говорят: « Против винца нет молодца» или « Слабого и сильного вино зелено одинаково на бок кладёт». Вот и навалилось на Тамару горе великое. Известно: коль мужу веселье – всей семье слёзы.  Ей бы с её-то умом, быстрым, острым, институт литературный, по меньшей мере. А вместо этого, расстройство из-за мужнина зелена вина до психопатости, до срыва всей нервной системы, хоть внешне и старалась держаться, не показывать. Мне-то это было понятно, от меня таиться было не надо. А она?  Ей-то каково было?
          Ушёл Николай из жизни внезапно, для неё внезапно. Вечером уснул, утром в морг увезли. И пошла-покатилась чёрная волна: муж умер, дочь разошлась с мужем, вышла за другого, родился ребёнок (это уже третий), и снова развод, живёт в Новом Уренгое, не пишет по году.  Сергей ( сын) пожелал жить отдельно, на мельнице ( в том самом домике, который служил им только дачей, ибо получили – наконец-то! – квартиру, завёл подругу-жену, но не женился. Потом его обокрали. Машину купил, старенькую, себе ровесницу, угнали и сожгли, а потом и дом сгорел. А у Тамары за спиной уже 63 года, и здоровье ни к чёрту: ноги плохо ходят, руки плохо работают, а голова ежедневно, ежечасно с болью, что уже который год поселилась там, да так и не хочет убираться. Что ей надо, боли этой? Первый раз она началась ещё в 9 классе, да так, что пришлось учёбу отставить. Ездили мы с ней в Курган из-за этого. Там врачи посоветовали отдохнуть пока от учёбы. Отдыхала.  Уехала в 18 лет в Челябинск, поселилась в общежитии, устроилась на стройку – вроде бы ушла боль, исчезла или уснула. Да вся последующая жизнь, передряги эти семейные разбудили её, и навряд ли расстанется она сейчас с тобой, маленькая моя.
         Как бы хотел я облегчить тебе и боль эту, и жизнь твою и пытался всегда в меру своих возможностей делать это, да только возможности мои всегда были слишком ограниченны.
      ПРОСТИ МЕНЯ ЗА ЭТО, РОДНАЯ МОЯ!


1.  01  03 гг.
Не знаю, сколько может вынести человек, нет, наверное, такого мерила. Стоит прочитать « Русский характер», «Судьбу человека» у Шолохова, чтобы задуматься над мерой человеческой выносливости. Но там речь идёт о мужчинах в немецких концлагерях. А вот тут, у нас, в глубоком тылу, тут-то неужели тоже надо было выносить ну не подобное, но такое, что…
        1943 год.  Осень.  Где-то, куда-то надо устраиваться на работу Клаве, где платят хоть какую-то  зарплату и выдают какой-то пусть и мизерный, паёк. С учёбой пришлось расстаться  ещё весной 1942 года, сразу же по возвращении из Куртамыша в Жукову. Приехали мы тогда 8 мая  ( учебный год заканчивался 20 мая), и мы оба оставшиеся две недели уже не ходили в школу. Видимо, нам уже там, в Куртамыше, вывели годовые оценки. 
         Итак, о работе. Подвернулась – за Белоногово на берегу солёного озера был в войну выстроен  солеварный завод. Завод! – имя-то какое! Это был дощатый сарай из горбыля и обрезков досок. В нём в виде перевёрнутой буквы Ш выложены из кирпича стенки высотой 70-75 см., а на них поставлены две ванны- колоды. В печь под ванны закладывались дрова, а в ванны наливалась вода из озера, где концентрация соли была значительной. Вода выпаривалась, соль оседала на дне.  Технология проста донельзя. Но каким образом она превращалась в действительность?
         Чтобы налить в ванны воды,  требовалось в каждую 300-400 вёдер, а их было две. Деревянный наклонный лоток шёл от ванн на помост, построенный прямо в озере. Работник ( работница)  по узеньким в две жёрдочки переходам добирался до помоста, взбирался по лестнице на него и с помощью устроенного « журавля»  черпал воду и выливал её в лоток. Вода по наклонному жёлобу текла в ванну.  Ведро…второе… сотое… трёхсотое… Летом ещё куда ни шло.  А зимой?  Лотки обледеневали , и их надо было чистить иногда на  40-градусном морозе. Вода попадала и на помост, подскользнувшись на котором можно  было загреметь на лёд с 6-метровой высоты. Валенки промокали, пропитывались этим солёным раствором и потом не хотели  просыхать на жаркой боковине печи. А утром стоило в них выйти на неутоптанный снег, как он таял на них, снова пропитывая их влагой.  Не зря ведь и сейчас в городах посыпают улицы песком с солью, чтобы быстрее согнать с них снег.
        И вот эту работу по заготовке раствора в ванну пришлось выполнять Клавушке нашей. Первый наклон с  ведром…сотый…шестисотый…И так не день, не два, не месяц, а два года. Удивительно ли, что потом всю жизнь , а под старость особенно, так болит спина и отказываются служить ноги.
         Но это была одна и притом меньшая половина работы. Основная работа была в лесу – заготовка дров. Сейчас, летом вон, пилим с Борей  2-3 машины, пилим бензопилой да на полуметровые полешки и после, окончив распиловку и погрузку, говорим, что дьявольски устали. Трудная это работа – заготовка дров. Но ведь тратим-то мы на  это два дня. Дровцы-то пилит бензопила. А пилим-то летом. Как же могла она, Клава наша, пилить их два года изо дня в день, зимой и летом, весной и осенью, в снег и в дождь, в 40-градусный мороз и в такую же жару? К тому же мы ведь хоть худенькие, но мужики.  А она?  Она на шестнадцатом году, напарница на год постарше да тётка с ними в возрасте под 50 лет. Они как выносили эту работу два года, распиливая  не на поленку, а метровкой нагружали, ворочаясь с сутунками по пояс в  снегу на дровни, и мужичок - старичок( 60 лет) отвозил из лесу к печи. Ненасытная прорва пожирала за сутки 4 воза, потому заготовка съедала весь рабочий день, и на заливку воды отводился поздний вечер да раннее утро. Разве кто-нибудь попытался когда-нибудь подсчитать, сколько кубометров было напилено за эти два года?  Если 5 кубов за один день, то 5 надо умножить на 730  дней = 3650 кубов дров или 730 автомашин. Попробовать бы сложить эти дрова в поленницу из наших полуметровых полешек, она растянулась бы на 7000 метров. Они ведь пилили метровкой. Не слабо?  Кажется так говорят сейчас в одной из передач?  Конечно, у читающего возникнет вопрос, почему я множил на 730 дней за два года. А выходные?  А праздничные дни?  Я отвечу:
        -  А ещё тебе, может быть белые булки и колбаса? Ты забыл, читатель, что шла война и все праздничные и выходные дни были отменены – это, во-первых.  А во-вторых, выпаривание соли – процесс непрерывный, как выплавка стали, печь топилась днём и ночью, в будни и праздники, и те дрова, что были напилены вчера, сегодня сгорали, а назавтра нужны были новые.  Их не кололи, заталкивали в печь целиком, и они, сырые, только что напиленные, сгорали в этом жару. Мужчина-солевар ( инвалид, не призванный на фронт) ведал этим. Кроме всех указанных причин, была ещё одна, подгоняющая всех работающих: существовала норма выпаренной соли на месяц. Если норма выполнялась, выплачивалась рабочая норма – 500 граммов хлеба – пайка – в день. При невыполнении пайка уменьшалась. Хорошо знали верховные, что хлеб – лучший кнут. Бросить работу, уйти – нельзя, так как оставление работы приравнивалось к дизертирству из армии, с фронта – за это судили. Да только ли за это?  Был в войну закон суров – судили за 20-минутное опоздание на работу независимо от причины. И НАКАЗАНИЕ   было известно каждому работающему-2 года. Но и там, в заключении, человека тоже ждала работа в тюрьме или в колонии, но уже под надзором охраны и начальства.
         Вернулись с работы из леса, водички начерпали полные ванны и только после этого в  жильё своё, где старшая уже успела разжечь-раскалить докрасна печку-буржуйку. Одежду, напоенную за день досыта, надо развесить и за ночь высушить : в ней завтра снова работать, и если она не высохнет, пока доберёшься до деляны – Снегурочкой станешь. Валенки тётка  Дарья унесёт и пристроит около ванной на печь в безопасное и самое жаркое место, но это потом, после ужина, перед самым сном. Их пока не снимешь: пол в землянке тоже земляной, и за ночь, к утру, на нём водичка застынет, если её налить. Нары от земли подняты на метр, на них тепло, если лечь под одеяло, не раздеваясь. Но сейчас  первое и архиважное – ужин. Наверное, ни один царь-государь не приступал к ужину с таким торжеством. Простой ужин превращался в некое священнодейство. Первое и главное лицо при этом – тётка Дарья. Это она открывает ящик, достаёт оттуда три пайки хлеба, раздаёт их, не забывая напомнить:
       - Ешь да помни, что завтра новый день будет, а брюхо еды требует каждый день.  Оставляйте.  До завтрашнего вечера выдаю. 
         Второй этап – делёж хлеба, этой самой пайки  самими получившими. Надо отрезать столько, чтобы досыта ( смешно звучит это слово, не правда ли?) сейчас поесть и оставить назавтра на завтрак и на обед, до новой пайки. И это при её весе в 500 граммов!  А она ведь не только из муки, в неё добавлены и отруби, и жмых, и, Бог весть, что ещё, потому при весе в 500 граммов величина её не ахти какая.
         Наконец, всё отмеряно, отрезано, остаток завёрнут и убран. Сейчас надо сообразить варево. И тут, как и с пайкой, полный индивидуализм. Каждый готовит только для себя из того, кто чем располагает. Коммуна тут не уместна. Одна режет на ломтики пару картофелин ( на полке они сохранились, не замёрзли) на тонкие ломтики ( ломтиков тогда больше , да и сварятся они быстрее), нечищеную, в мундире, и в чугунке ставит на буржуйку. Другая тоже в чугунке ставит туда же только воду, а когда та закипит, всыплет в неё тоненьким ручейком,  тщательно размешивая, горсть-полторы муки  -  затируха! Во, какое чудесное название!  Откуда оно произошло, кто его придумал и почему затируха, от слова затереть, что ли – не знаю. Но точно знаю, что ни  один царь, даже сказочный, такого блюда не едал. Да и родилось-то оно, должно быть, только вот в эту войну, Великую, Отечественную. Было много способов еды этого блюда: его можно было наливать в кружку и пить, как чай, но не просто чай, а чай с хлебным запахом, а это большая разница. Его можно было налить в чашку  и хлебать деревянной ложкой ( иных тогда не было) не спеша, растягивая это ни с чем не сравнимое удовольствие поглощения горячей еды после многочасовой работы  на морозе, в лесу.  Его можно было…Да что об этом говорить!  При любом способе в конце еды оставалась досада: приготовленное кончалось куда как быстрее, чем хотелось бы. Но это было не всё. После еды наступало чаепитие. Это было уже общим, ибо в общем ведре на той же буржуйке уже кипела общая вода, в которую были брошены заготовленные ещё летом корни вишняка, солодки, шиповника, и каждый мог черпать этот кипяток и пить вволю здесь, в землянке, забравшись на нары с ногами, в тепле. Ветер, если и свистел, то там, на улице.
      -Ну вот, если поели мало, так хоть попьём вволю,- бодрилась тётка Дарья. – Пейте, девки, наживайте тело.
И девки пили, мешая иной раз кипяток с солёными слезами, и мечтали о кусочке сахара.
         Попробуй, читатель мой, нарисовать себе эту картину, эту яму-землянку, в которую снаружи ведёт спуск в несколько ступенек. Земляные стены её, нары и буржуйка. Коптилка керосиновая на столе с фитилём тоньше карандаша.  И люди на нарах, люди, работавшие целый день на морозе (зимой), на жаре  (летом) страшно тяжёлую работу. Они валили берёзы, валили в снег, глубокий, рыхлый, потом ходили по этому снегу и чистили их. А топор-то не очень острый, а пила-то не проточена. Потом распиливали на метровку, стаскивали,
ворочали сутунки, каждый из которых никто не взвешивал. Добравшись по санному следу до «завода», не забрались в тепло отогреваться, а сначала начерпали из озера и вылили в лоток полтысячи вёдер и вот сейчас, после «королевского» ужина ,растянулись на нарах, наслаждаясь отдыхом, покоем и  -  на сладкое – разговорами.
        Не будем гадать, о чём говорили девчонки в 16-17 лет, чему поучала их женщина, которой за полсотни. Конечно, это были женские разговоры. Строились и планы, не на год, нет, на завтрашний день и только. Ведь завтра суббота, банный день. Хорошее дело!   Но ещё более лучшее – завтра хлебный день, привезут из Куртамыша хлеб, возможно, полностью, а если нет, то вместо недостающего – муку. Что ж, на «затируху» тоже годится. А если все семь паек (на неделю!), то и вовсе замечательно. Правда, тётка тут же заберёт их и упрячет в свой сундучок. Ну и пусть прячет! Зато можно быть спокойным, что каждый вечер твоя пайка ждёт тебя.
       Баня делалась довольно просто. В том же дощатом сарае, где в ваннах выпаривалась соль, нагревал солевар к вечеру в чане горячей воды.
        -Мойтесь, девки, не ленитесь, а то вша заест, - поучала тётка Дарья. Мылись, плескались кипятком, отогревали в тепле насквозь промёрзшее тело, радуясь от того, что на час-другой работу сегодня закончили пораньше, что с минуты на минуту приедет возчик из Куртамыша с хлебом, а на обратном пути заберёт недельную норму соли, что норма за эту неделю опять сделана. Радовались юности своей, когда всякая, пусть и тяжкая работа забывалась в такие вот благословенные радостные минуты и всякие «мелкие»  огорчения, вроде холода да голода, отходили в сторону, ибо впереди была целая жизнь.  Милые девчонки!  Они ещё не ведали судьбы своей, но, как и все, живущие тогда, верили, что будущая жизнь будет солнечной, счастливой, прекрасной.