Отец
             Отец мой Печерских Петр Иванович родился 15 декабря (?) 1905 года в деревне Жуково, где до этого  родился и отец его, и дед, и прадеды. Это фамилия  одних из основателей деревни, и еще во времена моего детства, в 30-40 гг., ее носила чуть ли не половина жителей. Откуда пришла она за Урал? Да и фамилия ли это или , может быть, прозвище? Известно, что это старообрядцы, но какого толка – не знаю. Можно только догадываться, что часовенного.  ( Толков этих довольно много.) Известно, что беспоповцы, так как церкви в деревне никогда не было, а была часовня на кладбище и в деревне молельня в доме наставника или наставницы. На моей памяти сменилось пять наставниц ( до них был наставник  Анисим Осипович, но я его не знал, он умер до моего рождения).
             Семья крестьянствовала, пахал – сеял и мой родитель с отцом и братом до 25-го года, когда весной был взт в армию на действительную службу. Вернулся в 27-м. Не знаю, за знание ли математики, за неплохой ли почерк или еще за какие-то качества, но был взят он на работу  счетоводом в сельский совет. ( Да, а службу свою проходил он в Казани, в каких-то Красных казармах, по рассказу мамы. Сын мой, внук его, повторил судьбу деда и первые 6 месяцев службы  находился там же.) Ну, да и как не быть грамоте – ведь за плечами была Жуковская двухклассная школа, закончил которую отец, я думаю, с очень хорошими оценками ( документов не сохранилось) , если судить по дальнейшим сохранившимся документам. Был отправлен на 3 или на 4-х месячные курсы счетоводов, закончил их очень хорошо ( документы сохранились). В Жуково и сейчас есть остатки старого магазина. Над ним был второй этаж, деревянный, и на крыше этого магазина в мои времена в 50-60гг.  стояла высокая палка, словно антенна. Как-то поинтересовался у живших тогда стариков. Откуда эта палка.
           -   А это твой отец с Яковом Ивиным ставили, когда из армии вернулись.
          -Говорило.
         Что это могло быть за радио? Детекторный приемник? И откуда у моего отца познания в радиотехнике? Вероятно, из армии.
         Это отвлечение. Но случай этот говорит о другом: это был незаурядный человек, интересующийся не только крестьянским трудом. Очень любил читать, после, уже в Куртамыше, был частым посетителем библиотеки. Роста среднего, где-то 165-167 см.. довольно крепкий в плечах, он был красив своей фигурой, лицом, прической ( волосы назад и слегка набок), производил впечатление интеллигентного человека, а никак не молодого мужика из крестьянской семьи с 2-классным образованием. Любил компанию, в которой можно было бы и выпить, и поговорить от души о разном, и попеть – поплясать. Петь любил и умел. Но страшно ему не нравилось, когда кто-то из этой компании начинал материться.
           -  Что, мужики, вроде бы уж запоматеривались? Пойдемте, покурим. Зачем бабам матюки слушать?
          А выйдя на улицу, говорил виновному:
           - Что ты с нами стоять будешь? Мы курим да разговариваем, а ты отойди вон за угол, наматерись там досыта и тогда приходи к людям.
           Конечно, как работник совета он  должен был, я думаю, участвовать в коллективизации, хотя должность счетовода далеко не руководящая. Это участие едва не стоило ему жизни. Риехал или пришел как-то в Верхнее, а оно входило в Жуковский сельсовет. Обиженных раскулачиванием, их родственников и тут было достаточно. Вот и встретили его в переулке каком-то трое-четверо. Видимо, ловкостьего помогла ему вырваться, не сбили с ног, не втоптали в землю, не искалечили – вырвался. Примчался он к теще, бабоньке Анне Ивановне Нетесовой. Ворота на засов! Дверь на крючок!
          -   Мама, ложись на пол! Стрелять будут!
            И сам упал и пополз под лавку, что шла вдоль окон, смотрящих на улицу. Упала и бабонька.  А по окнам – бах! бах! Только стекла звенят.  Но обошлось, никого не задело.
          После уже, лет через !5-17, выкопал я из стены, что находится у входной двери, пулю, предназначавшуюся для моего отца, долго хранил ее, да затерялась со временем. Даже хотел выяснить ее хозяина, да или мало было его, этого хотения, или мал еще был тогда для таких исследований. А после стало не до них началась работа да семья, а сейчас, вроде бы свободен, но… поезд уже ушел,сейчас неизвестно, где и косточки находятся и хозяина, и награждаемого.Время – лучший лекарь, оно стирает и сравнивает все. Города, прежде цветущие, заносятся песком, разрушаются, и археологи только по остаткам вещей могут судить, как жили люди, чем занимались, но КТО конкретно, этого не определить, если нет какого-то письменного источника тех былых времен.  Время меняет и людей, поступки, дела живущих после совсем не похожи на дела родителей их.
                  В 30-м году папка вступил в колхоз, хотя продолжал работать в совете. Мама вышла на колхозную работу. Но вот в 1935 году кому-то понадобилось отправить его на учебу снова. Думаю, это протекция кого-то из района. Видимо, с кем-то там он был хорошо знаком или по делам его заметили, что человек-то нужный. На сей раз отправили в Шадринский  финансово – экономический техникум на курсы бухгалтеров на полгода. ( Это с двумя-то классами да в техникум!)  36-й год был неурожайным, хлеба в деревне не хватало, голодно было, а в городе хлеб продавали. И вот он там покупал булки, крошил их на сухари, сушил на батарее и высылал нам. Думаю, понятно, о чем это говорит. Курсы курсами, а забота о семье и там не оставляет.
              Вернулся он зимой. Это я помню, хотя было мне тогда 5 лет. ( Да, это, пожалуй, единственное воспоминание, более ранних в моей памяти почему-то не сохранилось) . Видимо, ждал я его крепко. Да и как не ждать? Письма-то папкины из  Шадринска я вслух читал, хорошо разбирал его почерк.  Читал бегло. Не удивляйтесь – в 5 лет. А когда и где научился читать – не знаю. Вероятно, тутсказалось влияние К лавы и Степана, которые в это время учились. Но в 5 лет я читал не только книги, напечатанные печатными буквами, а и папкины письма.
            Я был, видимо, у тети Дуни, когда мне сказали, что отец вернулся. Бегу по дороге, а на встречу пьяные мужики. Вот кого я боялся! Я от них в сторону, в сугроб и…завяз!  Дороги тогда в улицах не чистили бульдозерами, а натаптывали человеческими ногами да накатывали конными санями. В окно меня увидели. Выбежал папка бегом, раз-два шагнул и на руки меня. Это помню хорошо.
            Видимо, расчет был на него у районного начальства, коль скоро после окончания курсов ( окончил он их опять же с хорошими оценками, документ сохранился) перевели его на работу с должности счетовода Сельсовета на должность  бухгалтера райфинотдела, которым управлял старый коммунист Меркурий Моисеевич Леонов. Взлет в карьере был очень значительным, в заработной плате раза в три – четыре. Пришлось переезжать в Куртамыш.
           Буквально через несколько дней после переезда повел он меня в библиотеку. Записать меня не могли – 5 лет! –записывали только учеников. Но ведь упросил он библиотекарей давать мне книги, а записывать на его карточку. И сам он бывал там нередко, ну а уж я стал посещать через день да каждый. Зачем он это делал? Думаю, хотел и понимал, что из книг человек почерпнет знаний больше, чем в школе. Видимо, о дальнейшей моей судьбе думал, любознательность мою развивал. Стихи запоминались легко. И как же доволен и горд был он, наверное, когда я, бывая у него на работе, читал наизусть:
             - Жил старик со своею старухой
                У самого синего моря.
                Жил он тридцать лет и три года…
Я мог читать по памяти десятки, сотни строк. Аон мне не раз указывал:
          - Стихи читать надо выразительно. Вот ты думай, как бы автор сам прочитал, и читай так же.
И я старался читать по- авторски. Слушали, хвалили. А он улыбался. Уже тогда, видимо, родилась у него мечта, надежда.
           -Ты у меня врачом будешь,- говаривал он не раз. Ошибся, родной1 Война проклятая все перепутала. Врачом быть – надо среднее образование сначала получить. А в средней школе пайку хлеба не давали, пришлось за пайкой в педучилище идти. Только внучка его да правнучка стали медиками. Попасть в медицину из деревни да в послевоенные годы было ой-ой как не просто. Голод держал нас поближе к дому крепче всякой привязи. Но он тогда и не знал, не ведал, что настанут такие черные дни. 38-й – 39-й годы были исключительно урожайными. Промышленность набирала темпы. Страна росла, крепла, и  мечта у людей  о лучшей, чем у родителей, жизни становилась все более заманчивой крылатой, явной. Вот и он размечтался получить сына – врача из сопливого деревенского мальчишки.
             За поведением моим, да и не только моим, но и Степана, и Клавы, следил постоянно. Нет, никогда не ругал, такого не помню. Достаточно было его осуждающего взгляда, покачивания головы, чтобы понять, что ты делаешь неладно.
           Играли как-то мы с ребятишками на улице, а мимо проходил старик с сумой через плечо, нищий. Вот и увязались ребята за ним, ну и я, конечно, с ними, да с дразнилкой:
           - Нищий, нищий, кусок ищет!
Высунулся отец в створку, позвал:
           - Коля, иди-ка сюда.
Зашел я в дом.
           -Иди, садись вот тут. Зачем ты того старика дразнишь? Он разве тебе что-нибудь плохое сделал? Он же не виноват, что кормить его некому, а сам работать уже не может, стар. А ты не подумал, что вдруг да с тобой такое случится, что придется тебе кусок хлеба просить?
              Тяжелые это были слова, я их на всю свою жизнь запомнил. Родной мой!  Если б сам он подумал, никогда не обронил бы их, ибо всего через два года они сбылись: его сын, будущий врач, мечта и надежда его, пошел с сумой.
             - Подайте Христа ради.
             « Такова жизнь»,- говорят французы. Мы говорим проще: « Все в руках Божиих».
             Любил кино, понимал роль его в воспитании, а потому денег на кино ни мне, ни Степану никогда не жалел. Билет стоил тогда 20 копеек. А фильмы-то шли! « Федька», « Мы из Кронштадта», « Я вернусь», « Чапаев». Вот где воспитание патриотизма! Они, зрители эти, после с гранатами ложились под танки и грудью закрывали амбразуры дотов и дзотов. Мама моя, посмотрев в те годы фильм « На границе» вспоминала его потом всю жизнь.
             А еще любил театр. На том месте, где сейчас здание бывшего КБО, было длинное деревянное здание – татарская мечеть, превращенное в годы советской власти в театр. Местные самодеятельные артисты, а таких в связи с начавшимся подъемом культуры было пруд пруди, ежемесячно радовали зрителей новой премьерой. Тут были и революционные пьесы, и классика, в первую очередь, бессмертные « Гроза», «Бедность – не порок» и остальной Островский. Причина первых – Революция была всего-то 20 лет назад, то есть в умах и сердцах тогда живущих. Причина вторых – Куртамыш был городом купеческим, и творчество Островского отражало не далекую чужую жизнь, а здешнюю, куртамышскую.
              Приходит как-то папка домой с двумя билетами.
          - Вечером, Грапа, в театр пойдем.
Глянь – в дверях тетя Дуня, сестра его старшая, из Жуково пришла на ночку. Пришлось маме дома оставаться, а тетю Дуню отец в театр повел. Не знаю, или поскупился мой родитель еще билет взять, или раскуплены они были, но мама в театр не попала. Взяли и меня с собой, мне билет еще не надо было. Пьеса « Альбина Мигурская» о молодой революционерке, приехавшей в Сибирь, чтобы устроить побег из тюрьмы своего жениха. До сих пор помню содержание, да и тетя Дуня до конца дней своих вспоминала, как « она с Петей в театр ходила».
             Лето 39-го года. Шел папка мимо рынка и увидел арбузы, купил несколько штук сразу. У нас не было. С каким удовольствием мы ели! Почему подобную радость доставлял он так редко? Видимо, все-таки крепко затруднены мы были материально. Не удивительно – работал один, а семья 5 человек, обувать-одевать тоже надо было. А в 40-м году еще Тамара родилась – шестая.
             А земляки – жуковцы его уважали и запросто заезжали в наш дом. Мелентий Титович долго жил у нас, учился, кажется, на тракториста или шофера. Когда отец брал муку на рынке, старался брать у своих, знакомых. Да и после я не от одного человека слышал:
            -А отец-то твой был голова-а-а! Умный был мужик!
Илья  Михайлович Соков, Федор Иванович Соков – Жители не Жуково, а Верхней – каждый в отдельности говаривали:
           - А мы с твоим отцом дружки были.
Видимо, было в нем что-то такое, что притягивало к нему людей. И там, в Куртамыше, у нас нередко были гости из его сослуживцев, или родители мои ходили к кому-нибудь.
              Корову в Куртамыше держали все годы. Где он косил сено, да и косил  ли или покупал – не знаю. Помню, но как во сне, крайне смутно, вроде бы были мы на покосе и даже жили там. Но хорошо помню, как однажды к нам во двор завезли сразу несколько возов сена. Приехали, видимо, ночью и оставили возы не отметанными, а мы утром встали, увидели их и решили попрыгать с воза на воз. Степан и Клава прыгали удачно, а я прыгнул да далеко, видимо, упал и носом о бастрык. Кровища! Тут уж всей семьей меня лечили, кто чем мог, а мама еще и ладошкой своей по…..
              Когда я на год раньше пошел в школу ( тогда начинали учебу с 8 лет, а я сходил и записался сам, хотя мне было 7 лет), он не возражал, понимал, что учиться мне будет не трудно: бегло читал, решал Клавины задачки и примеры, а она  уже закончила 3-й класс. Но когда я проучился неделю-две, моя учительница Антонина Александровна Дубровская пришла к нам.
             - Петр Иванович, не интересно Коле в 1 классе сидеть. Давайте переведем его в 3-й класс, и пусть он учится там, а в 1 и во втором классах ему нечего делать. Лучше было бы посадить его в 4-й  вместе с сестрой.
             Не согласился.
           - Он и так пошел на год раньше. Этак он десятый закончит в 14-15 лет. Нагрузка на еще детский организм будет слишком велика. Давайте не будем из него вундеркинда делать. ( откуда-то узнал уже он это слово.)
          Наверняка,  тут он был прав. Если видел, сто я читаю, никогда не отрывал. Читает – значит, узнает новое. На родительские собрания ко мне и Степану ходил всегда сам.
          Очень любил комнатные цветы. Был у нас огромный аспарагус в кадке, герани, бальзамин, фикус, Поливал, а в дождь выносил во двор, чтоб пыль смыло.
          Ходили в баню в соседи, рядом, за забором. Сколько помню, всегда я с ним, с матерью, с сестрой не отпускал, видимо знал о мальчишеском детском любопытстве и берег меня от него.
           Отрывочны мои воспоминания, да и невелик срок, где-то 2-3 года . был отведен мне,  чтоб запомнить об отце многое. До 5 лет помню только один эпизод с его возвращением, с5 до семи – несколько отрывков а подробнее уже только потом. И так до 9,5, тут его и на фронт взяли. Повестка пришла 4 июля. Понимал ли он, что его могут взять и взять скоро?  Безусловно. Не пойму тогда, почему же он не готовился к этому за эти две недели с 22 июня до 7-го июля? Почему оставил семью с двумя мешками овса и только? Не на что? При его желании, при его авторитете у окружающих мог перехватить, занять. Вероятно, было что-то и от зарплаты, ведь последние дни месяца июня и начало другого, июля. У знакомых из Жуково он вообще мог купить в долг, ему бы доверили. Нет, только когда получил повестку, (было это, видимо на работе) кинулся на рынок и взял эти два мешка у кого-то из знакомых. Что это, недомыслие? С его-то умом?  Я объясняю это иным.  Не только он, но вся страна, весь народ были обмануты нашей мнимой силой, мощью, что мы всегда 
                 Нерушимой стеной обороны стальной
                 Разгромим, уничтожим врага.
Все были уверены, что враг будет разбит еще на самой границе и война ну никоим образом не коснется наших сел и городов. Эту уверенность поддерживала прошлогодняя « странная война» 1940 года с Финляндией, длившаяся неполных три месяца. Во время ее была взята прославленная « линия Манергейма», созданная  финскими военными инженерами на границе с нами. Это был сильнейший укрепрайон с тысячами забетонированных дотов, сотнями километров колючей проволоки во много рядов, спиралей Бруно, с закопанными танками, только башни торчали из земли. Она была разрушена, взята. Что перед ней, на ней и за ней остались десятки тысяч наших солдат, что тысячами они замерзли в снегах, что госпитали были забиты обмороженными ( серая суконная солдатская шинель и буденовка были плохими грелками в январские да февральские морозы) об этом не писалось и не говорилось нигде. А вот то, что всего через три месяца финны запросили мира, - об этом писали и кричали на весь мир. Во, мы какие! Захотели – победили!  Вот как надо бить врага!        
            Гремя огнем, сверкая блеском стали,
            Пойдут машины в яростный поход,
            Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин,
            И  первый маршал в бой нас поведет.
Наши танки сильнее всех ( « Броня крепка, итанки наши быстры…») ! Наши соколы летают выше всех ( « Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц. И в каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ» ) !  Наши красноармейцы стреляют метче всех (« Возьмем винтовки новые, на штык – флажки и с песнею в стрелковые пойдем кружки»!     Да мы всех…!!     Вот что задурило людям головы !  Что ж, оболванивание народа – известный прием в деятельности многих и многих правительств и примеров тому в истории уйма.  А тут еще только что недавно прошедшее присоединение (говорили « воссоединение») Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтики. Видишь, захотели – присое…воссоединили. А ведь пели тогда несколько иначе:
                Чужой земли не надо нам ни пяди,
                Но и своей вершка не отдадим.
        Самоуспокоение, самоуверенность, даже бахвальство силой своей вырабатывалось у народа в это десятилетие ( с 30-го по 40-й год) усиленно. Правда, и было чем гордиться, таких темпов промышленного строительства не знала ни одна страна: Днепрогэс, Магнитка, Турксиб, Харьковский, Сталинградский, Челябинский тракторные заводы и сотни еще других гигантов металлургии и машиностроения – все это создавало у людей иллюзию о стране, как самой – самой…Вот и Маяковский писал:
         Лезут?  
                       Хорошо!
                                          Сотрем в порошок!
На деле вышло несколько иначе.  Вот и мобилизованные мужики у военкоматов, подогретые до определенного градуса, выражали ту же мысль: «Гитлерюга е..ный! Не знал, на кого замахивался! Да мы тебя вот так..!» -Терли кулаком в ладони, сбрасывали невидимое на землю и втаптывали каблуками. Не первый бой, нет, а еще дорога к фронту разочарует их, заставит забыть все свои «тьфу, мы тебя..!», ибо многие из них, еще не надев солдатскую форму, еще не получив оружие, погибнут под бомбежками по дороге на фронт. Будут рушиться под откосы эшелоны, под завязку набитые поильцами – кормильцами. Танки Б-26 будут гореть факелами,  а крылатые сталинские соколы не только не взлетят в голубую синеву, но и не успеют завести моторы: вражеские бомбы сократят и без того короткую их жизнь. Но это все потом, как потом и то, что появится у нас Т- 34, летчики будут господствовать в воздухе, а пехота напишет на рейхстаге свое «Дошли!».
          Думаю, вот этими иллюзиями был болен и мой отец и потому оставил нас «гладны и наги».  « К уборке вернемся!» - вот мысль многих и многих, в том числе, думаю, и моего отца. Газеты, конечно, он читал, радио слушал, но все это выдавало только одну информацию:
                             Сталин – наша слава боевая!
                             Сталин – нашей юности полет!
                             С песнями борясь и побеждая,
                             Наш народ за Сталиным идет.
          Итак, писал я , что повестка пришла 4-го июля, отправка 6-го. Мама, Степан и я были в лесу, где-то за нефтезаправкой в сторону Закомалдино, километров за 5-6 от Куртамыша, пилили дрова. Валили ли они березы, или они уже были свалены – не помню, помню только, что они распиливали на поленья, а я сдирал бересто и корье и ножом соскребал сок. Он слазил прямо-таки пластами, и рот мой был полон этой даровой сладостью. Попилила мама немного и засобиралась домой Не зря говорят, что сердце вещует, видимо и ей что-то не давало покоя. Ушла. Мы очистили оставшиеся березы и тоже отправились. Пришли, а дома уже слезы, сборы. К вечеру тетя Дуня пришла. Были ли вечером проводы – не помню. Утром прощание, хотел он нас оставить дома, но напросились все проводить его до военкомата, дождаться посадки на машины. Оказалось, что еще сначала пройдут комиссию. Это было в старом сельхозтехникуме. Напротив, через дорогу на пригорке, мы ждали результатов.  А какие могли быть результаты? Неужели в это время кто-то кого-то мог освободить от фронта? Тетя Дуня вспоминает, что невеселым был он в это утро, хоть и старался не показывать вида. Что его возьмут – он не сомневался. Ничем он не браковался, был крепок, физически здоров – причин для освобождения не было.
            Вся улица, пустырь на месте нынешнего банка  захламленного парка были заполнены подводами, толпами народа: съехались-то со всего района так как в этот призыв брали сразу более 700 человек, каждого провожали его родные. Ушел на комиссию и наш отец. Выскакивает один, другой, третий – все наголо острижены. Взяли! Выходит наш – с волосами! Идет к нам – Улыбается.
               - Как думаете, взяли меня или нет?
               - Если по волосам, так нет,- отвечает тетя Дуня,- а если по лицу, так взяли.
               - Верно, Дуня, взяли. Только я попросил, чтоб меня не стригли, чтоб я вам запомнился такой, какой был.
              Запомнился таким! Это его слова. Что это? Предчувствие? Или просто так оговорился? Уселся с нами, одного прижмет, другого обнимет, видно, что грызет его неотступная мысль – не в последний ли раз?
             Закончилась комиссия – солнце к закату. И объявили, что все свободны до утра, а утром к 8 часам быть здесь, опоздание дезертирству равно.
             - Ух ты! Все по подводам, по коням, в родные деревни! Еще одну ночь пробыть дома – это же какой подарок!
             Кто как ночь спал – не знаю, я по-детски, лег, свернулся – уснул.
             Утро. Время провожать. Меня слезы душат, сейчас бы зареветь в полный голос, а у меня комок в горле, ни зареветь, ни проглотить, ни закричать, слова сказать не могу. За дверь спрятался, горло мну – не помогает. Там меня и нашли.
            ? июля. День чистый, без облачка. А люди солнца не видят, в их глазах только одно – лицо родное.
           Сбор на том же месте. Загнали всех во двор, где уже стояли пригнанные еще ночью грузовики, более 30 машин. Лезет народ к воротам (закрыты!), заглядывает в щели. Донеслось:
           - Рассаживают в машины!
           Ждем.  Улица перед воротами запружена настолько, что умри вот тут сейчас – не упадешь, так и мертвый будешь стоять. Понимало, конечно, и начальство, что через ворота сейчас не выехать, на машины люди гроздьями навешаются. И машины послали в обход: через задние ворота сельхозтехникума, ниже теперешнего рынка, по парку, поворот направо возле ВДВ, через улицу, через теперешний мини-рынок, по пустырю ( теперь это двор ресторана) к почте. Народ бросился сюда, где машины пересекали улицу. Бежали и мы всей семьей. Зачем? Неужели надеялись остановить железо, увозившее родного человека? Бежали, чтоб еще раз увидеть, еще раз! Хоть один раз! Увиде-е-е-еть!!! Мы увидели его!  Как все, стоял он в полный рост, правой рукой приглаживая волосы, а левой с фуражкой махал. Кому? Нам ли, если увидел нас? Навряд ли, в такой толпе. Всем, наверное. Ведь и отъезжающие, и остающиеся в эту минуту были одной семьей, все родные, с одним общим горем.
            Прямо тут, на дороге, в пыль, падали женщины, бились в истерике, теряли сознание, на них кучами валилась их детва и выла и об уехавшем отце, и об упавшей матери, и, думаю, о своей судьбе, которая с этой минуты становилась горькой. Вселенский плач! Ни до того, ни после не ходил я провожать уезжающих на фронт: такое впечатление осталось у чувствительной натуры от этого дня, а женский плач я не мог переносить всю жизнь и когда слышал его, всегда перед глазами вставала вот эта картина  - рыдающие и бьющиеся в пыли женщины. Тетя Дуня и я подняли мою мать и увели домой.
        Вот так в одночасье рухнули наши надежды на так хорошо налаживающуюся спокойную жизнь, папкины мечты о сыне – враче, и судьбы миллионов, десятков миллионов людей оказались не такими, какими могли бы быть, не будь ее, этой проклятой войны. За дальними далями скрылась и наша надежда, опора жизни нашей, и приходилось только, словно цыплятам, надеяться на тепло материнских крыльев. Степана что считать?  Он 1 сентября уже не пошел в 10 класс, как намечалось раньше ( за учебу надо  было платить, а плательщик на фронте), а уехал к сестре в Жуково, где пробыл немного и уехал в Копейск работать на шахте. Оттуда по весне 42 года в семнадцать с половиной лет ушел на фронт. А вот мать осталась с нами тремя  без всяких средств к существованию, ибо доходы нашей семьи практически равнялись нулю. Мама не работала, ( а вот почему, я и по сю пору не знаю ) Тамаре год, я пошел в третий класс, Клава в шестой, Вдобавок Тамара заболела сначала корью, потом воспаление легких, потом почки и ожила только уже в Жуково в июне-июле 42-го, когда пошла земляника. Мама и Клава приносили ее в большой корзине, и Тамара хлебала прямо из корзины большой ложкой сколько хотела. Именно с ягод она и ожила, встала на ноги, пошла,  а то была маленьким  бессильным комочком, не способным не только ходить, но и держать прямо голову, хотя было ей в это время уже два года и три месяца.
           Ну, это уже  история нашей семьи, а не образ моего отца. Так вот надо постараться вспомнить, чтобы было  « и это все о нем…»
            Коммунистом он не был. Почему? Вроде бы, работа в совете уже требовала вступления в партию. Но не был. А в 40-м или в 41-м принес домой « Краткий курс истории ВКП (б) – основной партийный документ того времени. Читал. Делал какие-то выписки (не сохранились). Куда убирал их – не знаю. В книге никаких подчеркиваний не было, никаких, может быть из-за благоговейного отношения к этой книге – не знаю. Но вот на первом после обложки листе (это в каждой книге после обложки первый лист чистый) рукой отца была записана песня Кости Жигулева из кинофильма  «Нарвская застава».
                            Тучи над городом встали,
                            В воздухе пахнет грозой.
                            За далекою Нарвской заставой
                            Парень идет молодой.
                                       Далека ты, путь – дорога,
                                       Выйди ж, милая моя,
                                       Мы простимся с тобой у порога
                                       И, быть может, навсегда.
            Тучи в это время, действительно, поднимались, и грозой пахло изрядно. У песни подоплека иная в каждом слове. Что это? Чувствовал ли отец ее тайный смысл? Думаю, да. Понимал, что война у порога? Конечно. Только размаха ее не мог представить,  как и любой житель страны моей. В партию до войны он так и не вступил. Если б это было, не думаю, чтоб он утаил это от мамы. Звание члена партии тогда было разве только чуть-чуть меньше нынешнего Героя России. Произошло ли это там, на фронте, - Бог весть. В его письмах, а их было не так уж много, об этом ни слова. Не было в письмах жалоб каких-либо, все угадывалось между строк.
            -….Что вам писать о том, где и как мы спим , что едим, одно слово – война….
            -….Вчера налетели самолеты, но, вместо нас , разбомбили отары овец……..
            -…Служу писарем в штабе полка…..
Вот три отрывка, которые мне запомнлось из его писем. Запомнилось почему-то , что последнее письмо было в сентябре, хотя тетя Дуня уверяла, что в декабре, да и пропал он без вести в декабре 41-го.
            Ой,  еще отрывок:
                - ….Стоим у города Ржева, Смоленское направление…..
            Город  Ржев!! Ржевская мясорубка, как назовут ее после. Попали как-то мне строки:
                         Под городом Ржевом
                                           долины объяты покоем,
                         В этих долинах
                                           зреет тройной урожай.
                         А под землею
                                            в три слоя, в три слоя
                         Солдаты России лежат.
Лежат.  Но моего отца там нет. Ржев – это конец июля – август. А пропал он в декабре. Армии от Ржева отступали к Москве, С середины декабря началось  сражение под Москвой. Вот тут где-то и остался он около 15-го декабря, примерно в свой день рождения, а было ему всего 36 лет. Это самый расцвет жизни.
               Где-то там, под Ржевом, встретился он со своим родным братом Созоном Ивановичем. Тот рассказывал:
              - Прибыли мы как пополнение. Расположились. Вдруг мне кричат: « Печерских, тебя зовут в штаб!» Соскакиваю, бегу, а Петя уже навстречу. Так и увиделись. Три дня пробыли вместе. Потом как-то утром построили нас. « Кто шофер?» Шагнул и я. Ох, как ругал он  меня: За чем ты сказал, что ты шофер?»шло, я шофер, четыре года на передовую боеприпасы возил. Сколько машин моих разбило – не счесть. А вернулся и ни разу не ранен. А он в штабе полка – и нет его. Какова была истинная судьба отца – одному Богу известно.
            Жили мы уже в Жуково, это год 42 или 43-й, и нам сообщили, что будто бы кто-то в Куртамыше слышал, передачу по радио, как отец передавал привет семье из партизанского отряда. Была тогда такая передача, так как много бойцов из окружения попадали в партизанские отряды, даже целые партизанские отряды создавались из них, а местное население было только пополнением. Не помню, ходила ли  мама в Куртамыш, чтобы узнать, кто же это слышал. Думаю, нет: работа держала. Искать потом, после войны, в архивах списки отрядов и одну фамилию в этих списках? Никакой архив тогда, в то время, за это не взялся бы, это было нереально.
             Представить себе, что был он в отряде , потом, после войны, остался где-то там, по ту сторону Москвы, завел новую семью и забыл  или постарался забыть о нас? Неправдоподобно. Не тот корень в нас, Печерских, чтобы мы могли его оторвать навсегда от наших мест, от своих родных.  Не суметь.
              Представить, что попал в плен, потом, после войны, увезен в какую-нибудь Африку – Америку и остался там – тоже нереально и по той же причине.
              Был бы он жив – был бы дома. На этом стою 60 лет.

          Еще один эпизод из довоенной жизни. У кого-то взял велосипед. Когда и где он научился ездить – не знаю
         - Коля, иди сюда, я тебя покатаю.
          Покататься на велосипеде? Я? С отцом? Да выпадало ли кому-нибудь еще такое счастье?  Посадил на раму, повез. У Коли руки клещами в руль вцепились на душе страх величиной со слона и радость с весь мир! Едем! Дудим! С пути уйди! На лице улыбка шире лица! И чтобы катать тут, около дома, по улице, чтоб все ребята видели, как меня папка на велосипеде катает, так нет, повез за рынок, на Гасникову гору.Поперек ее склона была натоптана скотом и людьми тропинка. Сначала он возил по тропинке над склоном ( страху! – вдруг сорвемся!), потом повернул на эту, что шла накосо по склону сверху вниз. Зачем? Смелость во мне вырабатывал, что ли?
            Где-то когда-то прочитал я давно, что детская память не трансформируется, не изменяется, что в ней запомнилось тогда, то так и было, это как фотоотпечаток. И вот прочитал я свои записи 9 а пишу я это в последних числах июня 2001 года, ровно через 60 лет  после тех событий) и увидел, что в одном я не прав, исказил истину. Да должны были увезти его 6 июля, но увезли 7-го, так как комиссия медицинская длилась весь день, надо было осмотреть более 700 человек. Еще писал я, что повестка пришла 5-го – это тоже враки. Она пришла 4-го, так как на следующий день он ходил со мной в райфо, прощался с сослуживцами, заходил в магазины, провел этот день дома, а уже на следующий день была комиссия.Когда шли домой из райфо ( а там он, наверное, получил расчет), зашли в магазин ( теперешнее здание вещевого рынка), и купил он мне перочинный ножичек. Ручка железная из двух пластинок, одно лезвие. Но какое это было для меня богатство! У меня никогда ничего подобного не бывало.  Я не помню у себя никакой игрушки в детстве, кроме какого-то двуствольного ружья Откуда оно взялось – не помню, думаю, это подарок кого-нибудь из гостей наших. Со Степаном играли мы во дворе в футбол, сшитый из каких-то тряпок и набитый тряпками.  А тут ножичек! Ох, и берег я его! Где-то уже к концу войны все-таки потерял, думаю, сосед – пацан украл его у меня.
                        Черные силы мятутся.
                        Ветер нам дует в лицо.
                        За счастье народное бьются
                        Отряды рабочих, бойцов.
                                        Далека ты, путь – дорога!
                                        Выйди, милая, прощай.
                                        Мы простимся с тобой у порога,
                                        Ты мне счастья пожелай.
             Вот так прошел свой короткий жизненный путь человек, давший мне жизнь. Как он его закончил7  « Все в руках Божиих…»
             Упокой, Господи, душу его грешную. Прости ему грехи его вольные и невольные. Прими душу его в Царство Свое Небесное.
              Его последний адрес ( он сохранился и в архивах Минобороны, так как оттуда, из архива, дважды приходил ответ на мои запросы, что солдат Печерских Петр Иванович пропал без вести 15 декабря 1941 года)сохранился в моей памяти до последних мгновений, пока я буду в сознании:
                                  Действующая армия,
                        Военно – полевая почтовая станция  809
                               Почтовый ящик 25   4 ф/ч
                                        Печерских П. И.