Малая Родина
Кочегин Павел Захарович - прозаик. Родился 14 февраля 1916 года в деревне Новоспасовка Куртамышского района, в крестьянской семье. Окончил ФЗУ при ЧТЗ и Военно-политическую Академию Красной Армии, работал фрезеровщиком на заводе, учителем, корреспондентом газеты «Красный Курган», ответственным секретарём и редактором районных газет Челябинской и Курганской областей. Участник, инвалид Великой Отечественной войны. Член Союза Писателей СССР с 1970 года. Почётный гражданин города Куртамыша. Основатель районного краеведческого музея. Автор произведений: повесть «Под хмурым небом» - 1962 год, повесть «Томин» - 1967 год, повесть «Человек-огонь» - 1969 год, повесть «В небе полярных зорь» - 1978год. Награждён орденами Красная Звезда и Отечественной войны II степени. Умер Павел Захарович Кочегин в августе 1997 года.
                        ЧАСТЬ 1. НОВОСПАСОВКА. ОТКУДА ОНА ПОШЛА, МОЯ РОДИНА?

  Многие деревни и села, как и люди, имеют два имени, одно официальное, которое записано в книгах, другое народное, прозвище, стало быть.
  Моя родина тоже имела официальное имя и прозвище. В книгах она значилась Новоспасовкой, но этого ее имени почти никто не знал не только из окружавших деревень, но и из своих новоспасовцев. Бывало человек доживет до старости и только когда ему потребуется документ у волостного писаря в селе Долговке, узнавал что он живет в Новоспасовке.
  Другое имя народное
- Киселево, знали все в округе. Прозвище моя деревня получила по озеру Киселево, к северному илистому берегу которого оно некогда примкнулось серпом. А почему озеро зовется Киселево - тут толки разнятся: одни говорят, что давным-давно с незапамятных времен, на берегу озера жил рыбак Киселев; другие утверждают, что это имя пришло от няшистого, илистого прибрежья, похожего на кисель.
После отмены крепостного права многие рабочие семьи уральских заводов, покинув родные места в поисках лучшей доли, выехали на просторы Зауралья, основали деревни и села и стали заниматься хлебопашеством, как и их далекие предки. Разумеется, в начале люди заручились бумагами на переселение, посылали ходоков подыскивать место для жительства.
  Так поступили и семьи Давыда и Дмитрия Долганцевых, Луки Деменева, Ильи Девятерикова, Петра Ильиных, Дмитрия Высотина, Павла Уточкина, Ефрема и Спиридона Долгополовых, Николая и Василия Чижовых и Петра Микова из Александровского завода Пермской губернии.
  В августе 1866 года они остановились у озера Киселево и основали деревню, которую назвали Новоспасовкой, в честь праздника Спасова дня. Этот праздник объявили престольным. На родине, в заводе Александровском и на новом месте жительства соорудили часовни, которые тоже нарекли часовнями Святого Спаса.
  Вспомнились крестьяне окрестных деревень: приехали переселенцы, которым непременно отхватят от их уделов кусок земли. Жуковские двоеданы оказались сообразительнее и расторопнее соседей. Они быстро сговорились и пустили по кругу “тарелку”, собрали золотишко и с этим золотом послали в Куртамыш к землеустроителю самых почтенных и деловых сограждан.
  Землемер положил взятку в сундук, отвел новоселам участок земли в 12 верстах от становища, да к тому же непригодной для возделывания. Новоспасовцы отперлись, стало быть, отказались от этого клина. А землемеру пришлось отрезать новоселам от надела долговцев и сорокинцев. Место, от которого отказались новоспасовцы до сих пор в народе зовется отпором.
  Получив землю по 2 десятины на душу мужского пола прямо у поскотины, новоспасовцы начали вить гнезда. У кого были деньги и силенка
- рубили деревянные дома, другие лепили саманницы, ну а голь перекатная рыла землянки. Надо было спешить, прошел первый спас, а это значит держи рукавицы в запас, зима на пороге.
По лабзе набросали чащу, наделали проходы к озеру. По ним бабы ходили полоскать белье и половики, гоняли скот на водопой. Топли животные, тонули люди, но облюбованного места не бросали, а все глубже и глубже пускали корни, обживались. К новоселам приезжали и приходили родственники и знакомые и тоже останавливались навсегда.
  Вырвавшись из душных и жарких цехов завода, вылезли из шахтного подземелья на зауральские просторы, люди надышаться не могли чистым воздухом лесов и лугов, восклицали:
- Раздолье-то, какое! Живи не тужи!
И они не ошибались. В озере
- рыба, караси на фунт, а то и более, в бору - грибы, рыжики, опята, синявки в березовых колках и в разноцветной целине всевозможные ягоды и дичь. Живи, пользуйся разумно природой, наслаждайся чистым воздухом и тишиной.

                                                                        РОДОСЛОВНАЯ
  Предание гласит, что мой давний пращур Ефрем Кочегов, рядовой царской армии нес службу на Кавказе. Его заприметила дочь местного князька, заприметила и влюбилась. О первой любви княжны с русским солдатом узнал отец, пожаловался императрице Екатерине II. Царица продала солдата уральским промышленникам. Туда же на Урал тайком от отца сбежала и княжна. Появилась новая семья.
  Записывая в книгу, писарь ошибся и бывший солдат Ефрем Кочегов, стал крепостным рабочим Ефремом Кочегиным. Вот так и дошла эта редкая фамилия до меня, моих внуков и правнуков. Но это “предание старины глубокой” и что в нем правда, а что вымысел один бог знает.
  О более позднем времени, говорят ученые и краеведы, пишут в журналах и книгах, и им трудно не поверить.
В 1830 году механик-самоучка, верховой мастер механического заведения Всеволожских на Урале, Александр Петрович Кочегин, за установку часов своей конструкции и изготовления на Спасско-Преображенском соборе в Петрограде, был пожалован императором Николаем I почетным кафтаном. Ученые и краеведы предполагают, что Александр Петрович Кочегин мой предок. Свое предположение они строят на том, что моя фамилия редкая, а в те далекие годы Кочегиных было еще меньше. К тому же моя фамилия исходит с Урала, и за его пределами она не отмечена.
  В 1936 году в Одесской школе пилотов я встретился с однофамильцем, Александром Кочегиным. Разговорились. И каково же было наше удивление, что мы вовсе не однофамильцы, а родственники. Он оказался правнуком старшего брата моего отца Василия из города Александровска Пермской области.
Как бы там не было, правы или не правы ученые и краеведы в своих предположениях, но, во всяком случае, Александр Петрович Кочегин, если не прямой линии
- мой предок, то каким-то дальним родственником приходится.
  В те далекие годы крепостных проигрывали в карты, продавали, обменивали на собак, просто дарили. Перемещались с завода на завод, переходили от одного хозяина к другому. Такую же участь испытал и механик-самоучка Александр Петрович Кочегин. Родившись на Александровском заводе, Александр Петрович по воле судьбы стал рабочим Пижминского завода, который принадлежал господам Всеволжским, друзьям поэта Пушкина. Пишут, что якобы сам Александр Сергеевич восхищался мастерством Александра Петровича Кочегина и хлопотал о его освобождении от крепостной зависимости.
  Мой дед Андрей Григорьевич Кочегин родился в 1844 году на Александровском заводе в семье крепостного, с малых лет он жег уголь и на сталеплавильном заводе загребал шлак от топок, так и прозвали его "Загреба" и его детей загребчатами.
  Бабушка Ненила Сергеевна до замужества была дворовой девкой, работала при дворе хозяина. Когда у них появились дети, и она не смогла выполнять всех заданий хозяина вовремя, ее били плетьми. Дед Андрей и бабушка Ненила с сыновьями Егором, Кузьмой, Захаром и дочерью Ульяной приехали в Новоспасовку на двух подводах в 1887 году, когда моему отцу шел седьмой год. На одной подводе везли железо, в хозяйстве мол, все пригодится,
- решил своенравный дед, нагружая телегу. В пути лошадь из сил и железо пришлось сбросить на дороге. Сын Гаврил в это время служил в армии в Ташкенте, сын Василий и дочь Пелагея уже имели свои семьи и никуда не поехали, остались в Александровске.
  Когда очередная партия переселенцев приехала в Новоспасовку, бабушкина подружка, тетка Лучиха запричитала:
- Сергеевна, как же теперь мы будем жить-то без хозяина? - Молись богу, что теперь тебя будет бить только один Лука, а то били все, кому не лень: хозяин, хозяйка, их отпрыски, управляющий и экономка, - ответила бабушка Ненила.
  Первую зиму жили на квартире у Петра Петровича Микова, потом купили избу у Ефрема Долганцева, который в поисках лучшего места, подался в глубь Сибири. Семена купили у куртамышских хлеботорговцев. Земли получили по пять десятин на мужчину, выходит всего двадцать десятин. Тут бы развернуться по-хозяйски, пахать, сеять. Но дед Андрей не удался в своего знатного прадеда. Андрей Григорьевич выдался самовластным, сварливым мужиком, неграмотным деспотом. Сельского хозяйства не знал, с лошадьми обращаться не умел, в деньгах не разбирался. Медные пятаки он называл большими деньгами и ценил их дороже серебряных гривенников, пятиалтынов, четвертаков, которые именовал маленькими денежками. Весь счет вела бабушка Ненила
- женщина кроткая и чуткая к чужой беде, приветливая и общительная, любящая и заботливая мать. Хозяйство вели юноши, дядя Егор, подрастали: дядя Кузьма и тятя. Без твердой отцовской руки они справлялись с делами хлебороба. Земли обрабатывали плохо, урожаи снимали низкие.
В то время как жена, дочь и сыновья работали в поле, дед Андрей нарядившись, расправив курчавую черную бороду, прохаживался из конца в конец деревни, любуясь собой. За столом держался настоящим тираном. Бывало, бабушка Ненила испечет рыбный пирог, вся семья усядется за стол и с нетерпением ждет, когда тятенька пожалует. А дед Андрей, как назло медлит, копается у рукомойника, разглаживает свою курчавую бороду, крестится перед зеркалом, но вот он, наконец, садиться в передний угол, выбирает самых жирных, мягких карасей и начинает есть. И только после того как дед наестся, объедки достаются детям и жене. Перечить такому порядку никто не смел, иначе, чем попало и почему попало влетит от отца. Больше всех доставалось младшему сыну глухому Захарке.
  В 1914 году вспыхнула первая мировая война. И хотя тятя был освобожден от службы в армии по чистой, как инвалид детства, но и его в 1915 году забрали. Служил он в Самаре, в топографической партии, службу нес справно, но демобилизован был до окончания войны. Вернулся домой, срубил пятистенный дом под железной крышей.
  Бабушка Ненила умерла в новом доме весной 1918 года. Когда она часовала, всех детей из дома выдворили, так как бабушка была “порченой”, в нее якобы была вселена нечистая сила. Бабушка умирала долго, в муках, икота доводила ее до исступления. Люди говорили, что это выходит из Сергеевны порча. Чтобы “порча” выпорхнула из бабушки и не вселилась в ближайших родственников, бабушку перетянули крепко-накрепко полотенцами. Старушка умирала при раскрытых окнах и дверях, у ее изголовья сидела одна мама.
Бабушку Ненилу похоронили в Долговке, так как своего погоста в Новоспасовке не было. Мы с Васей сидели на гробу и всю дорогу пели песни, выполняя ее наказ.
В междупарье отец работал у жуковских толстосумов: резал  кирпич и из него сам же лепил кладовые и дома. Еще до сих пор в Жуково сохранились дома его кладки. Мама тоже вечная труженица: то она лен рвет и обрабатывает его, то прядет, ткет или шьет, то серпом полоску жнет. У неграмотных крестьян не было не одной простой минуты. Я не видел, чтобы они когда-то сидели на лавочке от нечего делать.
  По первому снегу в 1903 году дед Андрей и бабушка Ненила посадили своего младшего сына в новую кошеву и повезли за 20 верст к соликамам (так называли жителей Антоновки, потому что первооснователи деревни приехали из Соликамска), свататься. Жених и невеста до этого ни разу не встречались. Родители сговорились и в святки состоялась свадьба. Невесте Наталье Степановне Деменевой было в ту пору 16 лет. Молодоженам пришлось жить в одной избе. Тетка Ульяна и дед Егор к тому времени обзавелись своими семьями. Дядя Кузьма и тетка Дарья имели дочь Феклушу и сына Павла, томились в маленькой избенке, жили три семьи, всего восемь человек. Дедушка и бабушка спали на печи, ну а семьи Кузьмы и Захара располагались на ночь в кути на кошме. Феклуша спала между родителями, а Павлик качался в зыбке. Тетка Дарья полная, грузная женщина, с огромной бородавкой на левой щеке и чуть поменьше на носу, была человеком твердого характера, своего мужа деда Кузьму, держала в ежовых рукавицах, любила погулять, попеть и поплясать; шутницей славилась отменной. Моей маме как младшей снохе и по натуре кроткой, приходилось безропотно выполнять все домашние обязанности женщины.
  Вот так и жили мои родители до того, как построили пятистенный дом под дерновой крышей, его отделили дяде Кузьме. К старшему сыну Гавриле уехал в Сибирь дедушка Андрей. Бабушка Ненила осталась жить с младшим сыном Захаром.
  У родителей в 1904 году родилась дочь Парасковья, потом Евгения, затем сын Василий, через пять лет после Василия родился сын Павел, стало быть, я, и в 1920 году сын Леонид. Трое из детей умерли в детстве, а двоим сыновьям было суждено жить.

                                                                             РОДИТЕЛИ
  Судьба не баловала моего отца. Его единоутробный братишка умер при рождении. В детстве он заболел золотухой. Врач осмотрел ребенка и заключил: если болезнь ударит в горло, мальчик умрет, если в голову
- оглохнет. Болезнь ударила в голову, отец на всю жизнь остался инвалидом. Дедушка Андрей не любил глухого сына, называл его не иначе как “глухой пестерь”, “глухарь” и бил его при удобном случае и без всякого случая. Часто бабушке Нениле приходилось вырывать из жестоких рук сатрапа своего “несчастненького” младшенького сына. Тогда остаток гнева мужа приходился на ее спину.
  Несмотря на жестокое обращение отца, парень рос и рос, набирая сил. Однажды дед не мог охомутать лошадь. Тятя взял из его рук хомут, перевернул и тут же надел. Дед оскорбился, как же так, меня “глухой пестерь” будет еще учить, как одевать хомут! Вытащил из клешни супонь и начал остервенело понужать сына. Изловчившись, тятя схватил деда за грудки, повалил на землю и приговаривая: “Будешь, будешь еще драться” стал его душить.
- Отпусти Христа ради - прохрипел дед.
Когда же отец отпустил его, то не стал просить прощения, и бегом побежал в село Долговку.
- Гражданин начальник, от глухого Захарки житья нет, а сегодня чуть не задушил, - пожаловался дед земскому начальнику. - Он кто тебе, Захарко-то?
- сын.
-
Я могу его упечь в далекую Сибирь, так после тебе не будет жалко.
Поморгал, поморгал дед перед земским начальником и вернулся домой, всем хвастал, что он мог бы упечь Захарку в далекую Сибирь, да гражданин начальник отсоветовал.

                                                            “ТРУЖЕНИЦА И ЧИСТЮЛЯ”
 
   Шли
годы. Новоспасовка росла и хорошела. Вытянувшись с востока на запад одной улицей по высокому берегу озера Киселева, дома деревни с восхода до заката были залиты солнечными лучами, весело играющими зайчиками в стеклах окон. В 1921 году в Новоспасовке насчитывалось 51 хозяйство, в которых жило 232 человека.
  Переезжая на новое место жительства, рабочие Александровского завода привезли с собой коллективизм, пролетарскую солидарность, взаимную помощь в труде и житейских невзгодах.
Еще в 1896 году крестьянин Давид Долганцев купил молотилку “кустарку” и с того времени хлеба стали молотить группами, артельно, в обмолотку. Каждое хозяйство выставляло к молотилке количество людей, пропорционально количеству куч накошенного хлеба, молотилку перевозили от гумна к гумну тоже коллективно, помочью. Хозяйки старались как можно лучше накормить молотильщиков, блеснув перед соседями своим искусством в кулинарии. Кто плохо кормил, тот на другой сезон с трудом набирал помощников.
  Однолошадники сеяли тоже в складчину. В 1918 году Василий Егорович Бессонов купил в селе Пепелино ветряную мельницу. Перевезли и установили ветряк тоже с помочью. Некоторое время спустя появилась вторая мельница.
  Ветряки в Новоспасовке были рубленными, с пережимом у основания и издали казались избушками на куриных ножках.
  Ветряные мельницы
- это символ русской деревни, это символ степенности и довольствия обитателей, запах свежеиспеченного хлеба и сытая жизнь селянина.
Теперь, когда в деревне появилось две мельницы, не надо было ехать в Долговку и стоять несколько суток в очередь помольцев.
  Когда Василий Егорович Бессонов проходил по деревне в замучненном зипуне или в загрубелом фартуке с большой связкой ключей в руках, его встречали почтительно, ему кланялись, снимали шапки, картузы, а мальчишки подпрыгивая с ножки на ножку, бежали за мельником, чтобы присутствовать при том мгновении, когда по воле деревенского кудесника скрежетнув, закружатся крылья
- великаны и понесутся по окрестностям знакомые и радостные звуки скырли-скырли. Эти звуки привносили в жизнь новоспасовцев что-то радостное, веселое.
  Новоспасовка была прекрасна круглый год, зимой и летом, весной и осенью. По берегу озера, в огородах, распустив почти до самой земли свои “косы” в задумчивости дремали ивы. Ива или как ее называли, ветла, была “национальным” деревом новоспасовцев. Появились на свет дети, родители обязательно отсадят новый черенок в честь этого события. Парни и девушки под кронами деревьев объяснялись в любви, ссорились и мирились. Новобранцы расставались с отчим домом и тут же встречались вернувшись солдатами со своими любимыми. Соседки с коромыслами на плечах в тени их судачили, пока не наговорятся в сласть, хотя и могли бы сделать у своего дома. Мальчишки и девчонки качались на сучках, как на качелях, а мужики после трудов праведных решали внутренние и международные вопросы, попыхивая цигарками и “козьими ножками”.
Мой родитель и дядя Кузьма в конце прошлого века выкопали под ивами колодец, который чистой, ключевой водой радовал прохожих и проезжих. В середине восьмидесятых годов, века нашинского, люди могучей техникой перепахали место, где некогда стояла моя родная деревня, завалили криницу.
  С приходом весны ветлы и окаймляющие деревню березы распускали почки, выбрасывали сережки, одевались в зеленый наряд. Расцветала яркими красками поскотина. Семейками белели подснежники вплоть до Мокрого колка. От самых огородов убегали одуванчики и стародубки, синели колокольчики, голубой скатертью накрывали землю незабудки. Мелкими, как бисер, белели лепестками, стелилось татарское мыло, и как гроза деревенских мальчишек, распускал по земле колючки, и над ними выбрасывал бордовые, пушистые, легкие головки цветов, коварный татарник. И если татарским мылом мальчишки и девчонки любили мыть ноги на озере, то татарника боялись. Летом цвели в огородах махи и подсолнухи, и казалось, что над грядами овощей кто-то невидимый накинул там цветное покрывало. От восхода и до заката шляпки подсолнуха следовали за солнцем, впитывая своими лепестками его силу и энергию. А осенью, когда поспевала рябина в каждом палисаднике казалось, что деревенька переживает бабье лето.
  А чистенькая-то, прихорошенная какой была Новоспасовка не в сказке сказать, ни пером описать. Ее можно было сравнить с игривым котенком, любовно облизанный его матерью, которого хотелось взять на руки, потрясти перед глазами и поцеловать.
  Каждую субботу, возвратившись с пашни, мужчины мели в огородах и улицу перед домами, бабы топили бани. Воскресенья, праздники, и особенно Спасов день, Новоспасовка встречала помытой, причесанной, ухоженной, не стыдно было и гостей принять. Парни и девушки приходили из Березовки, Долговки, Сорокиной, Жуковой, Назаровки, приезжали из Антоновки, Ямок, Кузьминовки. Девчата в сарафанах и цветных платьях, с венками из живых цветов на головах и парни в вышитых косоворотках, перетянутых поясами с пышными кистями, взявшись за руки, с песнями ходили по деревне. Особенно многолюдно было в девичьем переулке, где удало заливалась гармошка Алексея Дмитриевича, весело звенели балалайки. Озорные частушки и топот ног не прекращались до полуночи:
Милой гостью, милой гостью,
Не бери в березки.
Тебе гостья не на вовсе,
Я на всяко времени.
Одернув кофточки, растянув по плечам полушалок, притопнув ногой и наклонив голову, пошла в пляс с припевкой подружка:
Не любят девочки,
В глухой деревне милого.
Я люблю, да каюся,
Подолгу не видаюся.
Частушки сочиняются тут же, на гулянии молодые люди объяснялись в любви. Моя маленькая родная деревенька знавала дни радости и веселья, испытывала и горькие годы несчастья и бед.
  В 1911 году Зауралье постигло стихийное бедствие
- засуха. Чтобы как-то поддержать людей в тяжелое время, местные власти организовали общественные работы по благоустройству сел и деревень. В Новоспасовке было сооружено три подъезда к озеру, - слани: Макаровская, Давыдовская - по имени первожителей деревни, слань у кирпичного сарая. В летнее время ремонтировали поскотину, чистили, равняли дороги. За работу безлошадные получали по одному фунту, а кто с лошадьми - по два фунта пшеницы в день из общественного амбара. (В селе Долговке было два общественных амбара больших и пять малых, в которые крестьяне засыпали зерно как неприкосновенный запас.)
  С постройкой сланей прекратились мучения людей и скота, улучшилось снабжение деревни водой, на случай пожара, появилось раздолье для птицы и детей.
  Как правило, с ранних лет дети являлись и птичьими пастухами. По озеру стали плавать стаи уток и гусей, в воздухе непрерывно звенели детские голоса, отпугивая стервятников.
Коршун, коршун колесом,
Твои дети за лесом,
Лесот горит,
детей спалит.
Но этот заговор мало действовал на хищников и к вечеру многие пастушки недосчитывались цыплят, гусей, уток, за что от матерей получали взбучку.
Нам с Васей тоже попадало за утерю гусят. Васе как старшему, побольше, мне
- поменьше. Но это были не злобные наказания, наказания материнского сердца.

                                                                      ЗИМНИЕ ВЕЧЕРА
  Зима с 1920 на 1921 год. Вечер. В избе раскаленная до красна, жаром пышет “буржуйка”
- железная печь, приткнувшая трубой к русской печи. Наклонившись над лавкой, которая теперь служит верстаком, при свете сальника тятя чинит мои валенки. Огонек сальника то отчего-то заволнуется, запляшет, вот-вот оторвется от фитиля, мирно лежащего на блюдце, и погаснет; то успокоится и светит ровно. Мама, поджав ноги в коленках, сидит на печи и вяжет носок. Вася рядом с мамой в углу, я у нее на коленях наблюдаю за пламенем огонька, который нет-нет выхватит из темноты лысину отца, За окном свирепствует пурга, от ее порывов вздрагивает окно, гудит в трубе. В такт протяжному завыванию, мама тихо запевает:
Буря мглою небо кроет...
Вася подхватывает:
Вихри снежные крутя...
Мне представляется, что буря мглою, это какое-то страшное чудовище, которое закрыло все небо, Я прижимаюсь к маме, уткнув в ее грудь свое лицо, а она и Вася, не воспринимая моего страха, вместе заканчивают:
То как зверь она завоет,
То заплачет, как дитя.
Тут мои детские нервы не выдерживают, я громко кричу: “Мама я боюсь”. Мама обрывает песню, ставит меня на ноги, успокаивает, целует.
  Подходит к печке тятя громко кричит: “Наша померяй! до весны просугробишь, а напрок новые скатаем.”
Я соскакиваю с маминых коленей, натягиваю пимы, притопывая на верхнем голбчике.
  Однако таких тихих семейных вечеров я помню мало. Дело в том, что в первые годы Советской власти в каждой деревне были избраны сельские советы. Был сельский совет и в Новоспасовке.
  Исполком сельского совета размещался в горнице нашего дома. Конторский стол был примкнут к простенку между окон, а в другом простенке висел шкаф с бумагами.
Председателем исполкома был сочувствующий партии большевиков-коммунистов Алексей Николаевич Попов
- пухлощекий, медлительный в движениях, средних лет мужчина. Секретарем избран дядя Кузьма, так же сочувствовавший большевикам. Председатель и секретарь работали на общественных началах, У них, как и у других крестьян были свои дела. В рабочие дни дядя Кузьма приходил утром с какой-то папкой и братья обменивались приветствиями.
Тятя начинал:
- Черный рыжего спросил, где ты бороду красил?
Дядя Кузьма отвечал:
- Я на солнышке лежал, кверху бороду держал.
Два родных брата были совершенно разные по внешности и по характеру. Дядя Кузьма носил рыжую бороду, черные волосы, стриженные под кружок, плотно облегали его голову. Характер у дяди Кузьмы кроткий, скромен в мать бабушку Ненилу. Самым большим ругательством у него было: “Фу трафитьте”.
Мой отец Захар Андреевич всегда был чисто побрит, лысина уходила за макушку головы, спускаясь к затылку, характер вспыльчивый, крутой, но быстро отходящий. С детским любопытством с палатей или печи я наблюдал за дядей Кузьмой. Он проходил в горницу, папку с бумагами ложил на конторский стол. Открывал стол, вынимал флакончик с чернилами из сажи, ручку и не спеша, располагался за столом. Вытирая перо о волосы, что-то писал. Тут из-за круглой печи выходила курица Зинка. Зинка при рождении осталась круглой сиротой. Ее мать, братишек и сестренок сожрал боров. Когда поздней осенью мама зашла в хлеб, то увидела на полу кучу куриных перьев, а рядом стоял Борька и аппетитно хрустел костями. Один единственный, оставшийся в живых цыпленок, панически метался по хлеву и истерично пищал, взывая о помощи. Мама воскликнув “Зинка!” поймала цыпленка и принесла домой. Так и стали звать сиротку позднего и тайного выводка Зинкой. Зинка воспитывалась в доме. Вначале жила в шапке на печи, а потом, где ей вздумается. Стала совсем ручная. Выйдя из-за печи Зинка потягивалась, распускал правое крыло вдоль вытянувшейся ноги, потом вспархивала на голову секретаря исполкома и начинала, как в куче навоза рыться в его волосах. Дяде, видимо, это нравилось и он, не обращая внимания продолжал писать. Когда Зинка мешала, он засовывал ее в левый рукав рубашки, где она и засыпала.
  Однажды дядя Кузьма вышел из горницы, оставив на столе раскрытой конторскую книгу. Зинка вольготно разгуливала по столу, удивленно рассматривала и пробовала клювом все, что попадало в поле ее зрения. Вот она подошла к чернильнице. Склонив на правой бок голову, посмотрела, что там внутри этого сосуда, потом левым глазом посмотрела. Глазами не могла определить содержимого и решила попробовать клювом. Раз долбанула в горлышко, два долбанула, ничего вкусного, только носик запачкала, а раз запачкала свой клюв, то надо его очистить. И давай усердно очищать свой клюв о страницы конторской книги. Когда дядя Кузьма вернулся в горницу, Зинка уже управилась с делами, мирно сидела на кромке стола, очищая перья под крылом.
- Фу ты трафить тебя, что ты наделала каналья? - растроганно воскликнул сельский писарь и начал прибирать свое хозяйство на столе. - Ну, натворила, ну натворила, и угораздило же тебя, бессовестная.
  По вечерам у нас в горнице мужиков набивалось некуда маковому зернышку упасть. Одни важно разваливались на деревянной кровати, застеленной лоскутным одеялом, другие умащивались на пороге, третьи, стоя, навалившись на столы, а дедо Сано, Александр Давыдович Долганцев
- скрючившись сидел на подоконнике. Его громадная фигура занимала все окно. Голос деда Сано грубый, у музыкантов такой голос называется басом, ручищи длинные, что оглобли, кулаки, что кувалда.
  До полуночи в доме дым коромыслом, он заполнял горницу и избу, заползал на полати, щекотал в носу, вызывая чихание и кашель. Мама в кути, или пряла или что-то шила. Услышав мое хныканье, успокаивала, приговаривая “Спи, спи, скоро разойдутся”. Но я уже не мог уснуть, а, навострив уши, прислушивался к разговору о чертях и ведьмах, о ценах на хлеб и скот, о делах сельскохозяйственной коммуны “Копейка”, о налетах белогвардейцев на села и станицы края. Всем событиям давались точные адреса и трудно было им не поверить.
  Коптилка помигивает
- помигивает и задохнется в табачном дыму. Никто и не думает ее зажигать. Цигарки в темноте волчьими глазами светятся.
- А вот в Березовке у Ивана Петрова потерялись деньги. Он поехал в деревню Воздвиженку к ворожее. Захватил стало быть внука, в дороге-то внук продрог и у ворожеи залез на печку погреться. Ворожея начала гадать на заслонке. А потом говорит мужику, чтобы он вышел. Мужчина вышел. А ворожея не видела, как мальчишка залез на печку и продолжало свое дело. Позвала Ивана в дом, и говорит: - деньги твои украла сноха, требуй с нее.
  Домой Иван поехал чернее тучи. В дороге внук-то и заговорил:
- деда, а деда, когда ты вышел из избы, тетенька позвала "Митрий иди сюда”, из горницы вышел мохнатый и хвостатый зверь с рогами и копытами топ-топ. Тетенька спросила его: “Митрий, где деньги”. “деньги-то в корове, а ты говори, что сноха украла, она задавится, душа наша будет.”
  Иван Васильевич приехал домой, заколол корову и из требушины вытащил кошелек с деньгами. Выходит с пойлом корова выпила и деньги.
- Хорошо, внука взял с собой мужик, а то не за что бы пострадала баба, пробасил дед Сано.
- Все это бабские сказки, наукой доказано, что нет ни чертей, ни святых. Одна чушь это все, - авторитетно заявил из угла горницы Иван Петрович Миков, матрос с крейсера “Варяг”, член партии большевиков с 1917 года.
  Всего о чем толковали мужики, объяснить с научной точки зрения он не мог, но имел среди крестьян большой авторитет и посему многие соглашались, а другие
- вступали в спор. Смирил всех дядя Кузьма, недаром же в деревне он слыл за миротворца. Дядя Кузьма хоть и сочувствующий партии большевиков - коммунистов, но был суеверен и верил в бога. Он, сидя за столом, повернув голову налево, потом голову направо и молвил: - Ну, вот что ребята, давайте не будем спорить. Кто верит в черта, пусть верит, кто  верит в бога, пусть остается при своем мнении. Теперь у нас свобода совести. Все согласились с предложением дяди Кузьмы, и разговор перешел на другую тему.
  Заговорили о продразверстке. Всех занимал один вопрос: когда это будет отменено. На этот вопрос Иван Петрович Миков ответил резко, решительно:
- Когда разобьем мировой капитал и передушим собственную контру. - Ого, долгонько ждать-то придется,- скептически проговорил Константин Давыдович Долганцев. - А ты чем помог Советской власти, чтобы было не долго? - вспылил Иван Петрович. Тебе надо всего на всего полпуда жиров сдать, а ты что сдал? На пять фунтов кирпич в ладку заложил, думал сойдет с рук, а голодный рабочий в Москве и кирпичу рад будет. За такие проделки Кузьма Андреевич чуть головой не поплатился. Ладно, в Куртамыше разобрались, а тебя мы помиловали. Моли бога, что у тебя много ребятишек.
Когда люди расходились по домам, я не знаю. Только проснувшись, я видел маму, как она, согнувшись, мыла пол в горнице и избе.

                                                    ЛИЗНИ СКОБКУ, ДВЕРИ ОТКРОЮТСЯ
  В подшитых валенках, в зипуне я бегал по улице, пинал глызы. Вдруг из Долговского проулка вылетела тройка серых лошадей, меня словно ветром занесло по сугробу на крышу дядиного пригона. Тройка вихрем пронеслась по улице, увозя в кошовке молодоженов Полынских.
  Полынские
- крестьяне-кулаки, по Столыпинской реформе 1906 года выделились из Долговки к озеру Чиркову, что раскинулось между Новоспасовской и Долговкой, получили большой надел земли, построили на нем добротный крестовой дом и начали вести свое хозяйство. Молодая чета Полынских совершала прогулки на рысаках каждый день по треугольнику: Киселево- Жуково - Долговка - Киселево, восхищая взрослых, пугая ребятишек. Тройка серых рысаков проскакала по дороге в Жуково, а я скатился по сугробу в ограду дяди Кузьмы и на крыльцо. Стучу что есть мочи, кричу, чтобы открыли дверь. В ответ слышу голос Петра: - Ты лизни скобу, двери сами откроются. Петр Кочегин старше меня на четыре года, поэтому для меня был большим авторитетом. Не долго думая, я лизнул скобку и заверещал, как поросенок под ножом. Скобка крепко приклеилась к языку. Петя, услышав мой крик, раскрыл двери, сбил меня с ног и я полетел с крыльца.
Бегу домой, верещу, захлебываясь кровью. За мной красный след стелется. Мама увидела меня ревущего, выскочила в ограду, схватила меня на руки и в дом. Вытирает слезы, умывает меня, но кровь не унимается.
- Что произошло, что? - спрашивает мама. - Я, я... скобку лизнул - отвечаю сквозь слезы. - Кто надоумил? - Я... я сам. - Нет, ты слышал, кто тебя надоумил лизнуть скобку? - Я сам...
Потом сколько мама не пыталась узнать, кто предложил мне лизнуть скобку, я все твердил
Я сам, я сам”. Это, как мне помнится, был первый случай, когда вину другого я взял на себя. А потом пойдет длинная жизнь, и сколько от этого чудачества я перенес невзгод, будет не счесть.

                                                 НОВОСПАСОВСКИЕ ЗНАМЕНИТОСТИ
  Как не маленькая была моя родная Новоспасовка, но и в ней были свои знаменитости, о которых знали не только на своей родине, а может быть во всей волости или даже в уезде.

  ЛЕКАРКА
  Самой большой известностью и самым искренним пользовалось тетя Фортиха, жена пастуха Фотия Митрофановича Попона, Анна Федоровна. При недугах к ней шли старые и малые, несли младенцев, она принимала роды от всех беременных. Зубная боль и ожог заговорит, кровь остановит, чирий листом подорожника вылечит. В сенях, ее ветхой покосившейся избе, окна которой вросли в землю, на полатях и на печи пучки и мешочки с различными лечебными травами и цветами. Лист подорожника, конотопка, тысячелистник, стародубка, мята, плоды крушины, рябины и множество других народных лекарств.
Диву давались сельчане тому, необъяснимому явлению, как она, совершенно слепая женщина безошибочно различала травы, цветы и плоды.
  Анна Федоровна родилась в селе Пепелино и вместе со своими сверстницами она играла, веселилась, ходила на вечерки. Однажды на вечерках хозяйский мальчик строил молодежи различные козни, мешал веселиться. Аня, как самая бойкая и гораздая на выдумки, решила мальчишку проучить. Вывернула шубу и шапку, надела на себя и, изображая “черта”, вышла в сени. Когда парень открыл двери сенок чтобы войти в дом, Аня, издавая рычание, кинулась ему навстречу. Тот не растерялся, ударил поленом по голове “черта” и Аня навеки ослепла. Лишившись зрения, Анна Федоровна не потеряла любовь к жизни. Она стала приспосабливаться к ней. От своих родителей и от стариков переняла искусство врачевания, по запаху и на ощупь научилась различать лекарственные растения. Ее муж Фотий Митрофанович Попов в деревне слыл лентяем, летом пас скот, а всю зиму лежал на печи. Все делала Анна Федоровна, а по-деревенски тетка Фотиха. Трое их сыновей
- Иван, Николай и Тимофей вели однолошадное хозяйство, полевые работы выполняли в складчину. Поповы жили наискосок от нас, может быть, поэтому мой отец часто работал в паях с Поповыми. Анна Федоровна, женщины чистоплотная, дети и муж вымыты, обуты и одеты, в избе чистота и порядок. Любила шутки и часто наговаривала на себя разные небылицы. Бывало подойдет к женщинам, которые балясы точат на лавочке и начнет: - Девки че  с ладкой-то произошло. Вот чудо, так чудо. Вначале была ладка как ладка и квашня в ней нормально заводилась, потом все меньше и меньше стало уходить с нее муки, и вот пришло то время, что я завела квашню из одной горстки муки. Представьте, бабоньки, из одной горсти на моих-то едаков. Лежат, лежат, а как станут есть, словно в поле проработались: только знай подавай. Что, думаю, могло случиться с моей ладкой? Унесла на озеро, замочила. А утром глянула - батюшки мои, из ладки перво-наперво извлекла сковородку, потом чайник, потом чашки, и пошла и пошла извлекать посуду. Бабы хохочут, а тетя Фотиха не улыбнется.

ВОЛШЕБНИЦА
  Если бы Пелагея Матвеевна Долганцева вытворяла такое в Жуково и Сорокино, где большинство двоеданы, ее бы обязательно прозвали ведьмой или колдуньей, и чего доброго могли бы даже убить. Нет, я не пишу, что могли бы сжечь на костре, потому как сожжением на костре, потому как сожжение на костре еретиков в те годы уже не практиковалось, а убить бы могли. Но Пелагея Матвеевна была дитем Новоспасовки, а новоспасовцы по тем временам людьми были культурными. Может быть и таков человек, грамотный и бескультурный, не грамотный, а культурный. Коль мои земляки были людьми культурными потому не могли обзывать свою односельчанку ведьмой или колдуньей.
  Бывало, соберутся у ее дома бабы и девки время свободное скоротать, новостями поделиться, погуторить. Пелагея Матвеевна когда-либо попросит скамейку принести без единого гвоздя. Эту просьбу было легко выполнить, так как скамейки без единого гвоздя водились в любом доме.
- Теперь, бабоньки, давайте погладим скамейку, поласкаем, может она нам что-либо интересное покажет,- проговорит Матвеевна и начнет тереть скамейку ладонями по часовой стрелке. Другие бабы то же начинают помогать Матвеевне и трут до седьмого пота. В какой-то момент Матвеевна останавливает женщин, и медленно поднимает руку над концом скамейки, говорит: - Скамейка, скамейка покажи, как новоспасовские девки пляшут. И тут пойдет представление, начинается чудо из чудес. Скамейка начинает плясать: то одни ножки оторвутся от земли, то другие.
В другой раз по велению Матвеевны скамейка показывает чудо еще диковиннее, как новоспасовские бабки квашню примешивают
- на двух ногах скамейка выполняет повороты кругом. Однажды моя мама, забрав с собой Василку, пошла к Пелагее Матвеевне ворожить про мужа. - Что о Захаре Кочегине весточку узнать, спросила Матвеевна. - Расскажи, пожалуйста, неграмотный, письма не пишет, не пошлет весть, как ему там служится.
Матвеевна достала с божницы узелок с бобами, разложила их на столе кучами и проговорила:
- Зачем Степановна, не видишь своего Захара, может письмо не сегодня - завтра получить.
Мама заходит домой, а под образами сидит тятя, из армии приехал, демобилизовали по чистой.
Ну как не поверить кудеснице?!
  Как-то Сергей Барбашов приехал к Пелагее Матвеевне и попросил разгадать сон: - Расскажешь, так разгадаю.
- Будь-то бы я в гуся превратился и лечу над полями и лесами. Высоко, высоко залетел. Лечу, лечу, дух захватывает. Вдруг крылья у меня сложилось и я упал.
Проснулся
- ни рукой, ни ногой, все тело словно цепами измолочено. - Тебя, сударь мой, скоро убьют или сильно изобьют, уверенно ответила Матвеевна. Через несколько дней труп Сергея Барбашова нашли под мостом через реку Березовку. Следователи сделали заключение, что Сергей Барбашов убит сообщниками по конокрадству в драке при дележе добычи.
  Если бы такими способностями обладала не Пелагея Матвеевна Долганцева, а женщина с другим характером, обогатилась бы. А Пелагея Матвеевна все свои “чудачества” отдавала людям бесплатно. Слава о Пелагии Матвеевны, как волшебнице разошлась по селам и деревням на сотни верст в округе. Разгадать сон, сворожить о ближнем, люди шли и ехали к ней из других уездов.

ЛЮБИМЕЦ ДЕТВОРЫ
  Дедушка Иван Бойга
- безродный, не имел ни сыновей, ни дочерей, и никто в деревне не помнил когда, откуда и как пришел он в Новоспасовку. Но раз пришел то, и приняли его как родного. Новоспасовцы кормили, поили, одевали и обували пришельца. Жил и питался у людей поочередно, жил столько дней, сколько мужчин в дому. Если у кого выпадал банный день, то дедушку мыли в бане вместе со всеми, меняли белье.
  Дедушку Бойгу очень любили дети и ждали его прихода, как праздника христова. Он был очень добр, знал много сказок и хотя, может быть одну и туже сказку, рассказывал по нескольку раз по-разному.
Ляжет дедушка Бойга спать на печку, а дети тут как тут, улягутся рядом с ним и слушают его тихий, старческий хриплый голос:
- В некотором царстве, в некотором государстве, а именно в том, в котором мы живем.
Или:
- За высокими горами, за синими морями, за дремучими лесами жил-был шестиголовый змей.
Ребятишки слушают сказку о том, как бился богатырь Алеша Попович с шестиголовым змеем. Слушают-слушают, да и уснут. А когда проснутся, дедушки Бойги и след простыл: ушел к соседям, дети в слезы, почему дедушку отпустили к другим ребятишкам. И хотя у дедушки Бойги не было родственников, не было ни кола, ни двора, похоронили его как равноправного жителя деревни, отпели в церкви, помогли поставить крест. В последний путь провожала и скорбила вся деревня.

ТАРАКАНЫ
  Братьев Васильевых
- Михаила, Григория, Петра и Егора в Новоспасовке звали тараканами. Это за их малый рост. Зимой и летом, весной и осенью они ходили в бахилах.
  Тараканы все лето работали у жуковских кулаков и знали, что и когда делать. Работали честно, без понукания и потому их брали в работники с большим желанием.
  Но вот приходила зима, сезон кончался, и братья возвращались домой. Дома они не знали чем заниматься. Целыми днями лежали на печи, бесцельно слонялись из конца в конец деревни. Как заведенные часы, в одно и тоже время они, попив чаю, выходили из своих оград и, хрустя шагом скырли-скырли, шли по улице, еще не зная в какой дом заходить.
- Вот тараканы поползли, - скажет кто-либо, увидев расползающихся по деревне братьев Васильевых. Старший из Васильевых, - Михаил, измерив всю деревню из конца в конец, заходил к сапожнику Федору Михайловичу Чижову. До обеда сидел на лавке, курил, лясы точил. Федор Михайлович тоже был заядлым курильщиком и от двух цигарок дым от стены к стене пологом колыхался. В обед Михаил приходил домой, пил чай, и вновь тащился к Чижову, где сидел до вечера.
  Наконец-то у Михаила проснулась совесть, ему стало стыдно ходить по деревне и он выбрал для своих прогулок “подальше закоулком”, стал ходить по прогалу между пригонами и гумнами. У Михаила Васильева была лошадь, но за ней никто не ухаживал, назем не убирали, снег в ограде не чистили. В начале новоспасовцы видели за забором одну лошадиную голову, потом начал вырисовываться хребет ее, затем и ноги стали просматриваться. Бугор под лошадью рос, а вместе с бугром росла и лошадь. С начала зимы Михаил не заводил коня под крышу из-за своей лени, дескать и тут в ограде перезимует. Потом заводить лошадь под навес стало не возможно, навозом все забито. Так, на горе из снега, глыз и обледи зимовал Сивко Михаила. Один раз пришла Матрена с улицы и сказала:
- Сивко-то, кажись, издох. Посмотрел бы - А и че смотреть-то, полежит да встанет.
Отдохнет, стало быть, поднимется.
- Не похоже, что отдохнет. - Вот пристала, что банный лист,- сердито, ворча, Михаил слез с печи и вышел.
Увидев пропащую лошадь, Михаил всплеснул руками и нето огорченно, нето удивленно молвил: Надо же! Последняя животина сдохла. С чего бы это! Правда люди бают, где тонко там и рвется.
Каждую весну “Тараканы” уползали из Новоспасовки в Жуково и начиналась их трудовая жизнь у хозяев.

БАБУШКА СИДОРОВНА И ЕЕ ВНУКИ
  На краю деревни, в саманихе, без ограды и надворных построек, открытой всем ветрам, жила бабушка Сидоровна с внуками Дмитрием и Михаилом, мальчишками десяти и тринадцати лет.
  Имени бабушки Сидоровны почти никто не знал, разве что в каких бумагах волостных, она была записана. Фамилию помнили многие
- Голубцова. Родословной ее никто не занимался, а внучата тоже понятия не имели, кто их родители и куда они делись. Рано утром ребята одевали через плечо сумы и шли просить подаяния.
Как правило, в один конец Миша шел по северному порядку, а Митя
по южному. В обратном пути порядками ребята менялись, возвращались домой с полными сумами. Этим и жили.
  Однажды произошел случай, который мне запомнился на всю жизнь, но в деревне никого не взволновал, не вызвал гнева у окружающих, все посчитали, что это шутка в порядке вещей. Дело было в пасху. Снег таял и из ограды Давида Долганцена ручьями вытекала навозная жижа. Мужики и бабы группами сидели на завалинках. Мы мальчишки вертелись тут же, слушая разговоры старших. Девушки и парни составили свою компанию, Гуляли, хороводили, веселились. Вообще, деревня отдыхала всю неделю, работать в пасху считалось большим грехом.
  Пасха! Неделю одни новоспасовцы гуляли и веселились, другие с превеликим трудом доставали хлеб насущный, потом и унижением добывали копеечку. Великовозрастный парень Иван Долганцев, наряженный в вышитую рубашку-косоворотку, перепоясонный покромкой с большими кистями, в хромовых сапогах, обращаясь к пацанам, проговорил:
- Кто этот алтын из навоза зубами подымет, того и будет, и с этими словами Иван подбросил медную монету и поймал ее. - А ты не врешь, не отберешь? - усомнился Дмитрий Голубцов. - Вот те крест, - ответил Иван и перекрестился. - Зарывай монету, я достану, - согласился Дмитрий, и отвернулся, чтобы не видеть где будет прятать ее Иван.
И вот Иван зарыл медяк в навоз, а Дмитрий, встав на четвереньки, стал рыться мордой в навозной жиже. Ребятня окружила “старателя”, кто подбадривал, а кто насмехался. Дмитрий пахал мордой, что свинья чушкой, и заветную монету все же нашел. Оторвался от земли, с достоинством поднялся на ноги, держа в зубах алтын. Усердие и ретивость, с которыми Дмитрий старался, были с восхищением одобрены ребятишками. Дмитрий подолом рубашки обтер лицо, монету и гордо пошел домой, чтобы отдать свой "заработок" бабушке. Она пойдет в магазин к Василию Егоровичу Бессонову и купит сладостей на праздник.

КОНЕЧНИК   В армии Василий Егорович Бессонов служил денщиком у полковника. Научился у него “ломать” язык и, вернувшись, домой, блистал своей культурой. К месту и не к месту говорил “конечно”, за что и был прозван “Конечником”.
  Василий Егорович оборудовал в подполье дома магазин с входом с улицы и начал прирабатывать к труду земледельца мелкой торговлей. Товар в кредит брал у куртамышских купцов, и на один только грош прибавлял к купеческой цене, грош по грошу, вот тебе и рубль.
  Случалось, что и Полынские наведывались к новоспасовскому торгашу, что чаще всего происходило ночью, когда у них родные или друзья загостятся.
  Конечник по деревне ходил с заложенными за спину руками, поверх пиджака овчинная душегрейка, брюки в полоску носил с напуском на голенища лаковых остроносых сапог. Вообще, Василий Егорович Бессонов слыл по деревне предприимчивым и чудаковатым мужиком.

                                                                          КРАСНОЕ ЛЕТО
  После пасхи наступил май, наступило красное лето. На дворе установилась жара, и я с ребятишками весь день пропадал на озере, отпугивая коршунов от гусей, елозил брюхом по песку, мутил воду. Купался до гусиной кожи, до синих губ, и когда выходил из воды, зубы выбивали дробь. Натянув домотканные полосатые штанишки, на ходу надев ситцевую рубашку, в гурьбе ребятишек я побежал домой. Только мы поравнялись с огородом дяди Кузьмы, как из бани вышел огромный мохнатый “черт”. “Черт” что-то рявкнул, мы с визгом и истошным криком рассыпались в разные стороны. Один мальчуган с перепугу заскочил в лабзу и завяз, его потянула трясина. “Черт” не на шутку струсил, сбросил с себя шапку и шубу и на помощь попавшему в беду мальчику. Так в годы моего детства отучивали ребятишек от озера, пакостить в огородах. То черт выйдет из бани, то “русалка”
- голая женщина, вымазанная в грязи, с распущенными волосами. А однажды вот какой случай произошел с моими двоюродными сестрами Стюней и Полей. Стюня старшенькая лет пяти возьмет младшую сестренку за руку и в огород, морковку дергать. А морковка-то всего с мышиный хвостик. - Изведут они у меня морковь - думает их мать тетка Устинья. Пожаловалась на девочек их бабушке, стало быть, своей матери, попросила совета, как их отвадить от огорода. - Не горюй, отвадим, - сказала бабушка и пошла, легла между гряд.
Слышит, скрипнула калитка и к морковной гряде катят проказницы. Бабушка встала на четвереньки, забросила на спину подол юбки, и, хрюкая, стала пятится на девочек. Взвизгнув, те бросились бежать. Забежали в избу, дыхания не могут перевести.
- Мама, м.м.-о-о, в огороде бука ходит, борода, два рта, а головы нет, - заикаясь, пролепетала Стюнька. - Вот вам урок, не ходите одни в город, то буканушка ам, и поминай как звали, даже косточки не оставит.
Вот так отучали детей от всего того, чем им не следовало заниматься.
Прибежав домой, я тут же забыл про “черта”, занялся Борькой, который, лениво похрюкивая, тыкался “пятаком” в пустую колоду.
- Есть хочешь? - спрашиваю Борьку. Поросенок поворачивает ко мне голову и хрюкает: хрю, хрю, хрю. Я перевожу свиной язык на человеческий: хочу, хочу, хочу, и мне становится все понятно. Мне надо его накормить. Я нагребаю в подол пыли и, вываливая ее в корыто, приговариваю: - Ешь, ешь, сладко.
Поросенок тычет мордой в пыль, сердито фыркает, мотает головой и недовольный отходит от колоды.
Я иду под крышу, чтобы там взять вицу и проучить неслуха, но оттуда с шипением выбегает гусь Га, Га и с разбега ударяет меня клювом как долотом в грудь, сбивая меня с ног. С громким ревом соскакиваю на ноги, и на крыльцо. С крыльца в избу, из избы пробежал в горницу и очутился за круглой печью. А там было Зинкино гнездо. Переминаясь с ноги на ногу в яичнице, зажимаю рот руками, чтобы мама не услышала моего плача, то еще попадет. Пытаюсь вылезти из-за печи, но не тут-то было. Голова не пролазит между стеной и печью. Бился, бился за печкой, сел на Зинкино гнездо и уснул. Когда все собрались на ужин, тятя спросил: А где Пашка? Где-то играет,
- ответила мама, и позвала Васю позвать меня на ужин. Вася бегал, бегал по деревне, да так и не нашел меня. Потерявшегося мальчишку помогла найти Зинка. Придя с улицы, она пошла на ночлег и, увидев на гнезде не прошенного гостя, закудахтала. - Он за печкой, - крикнул Вася.
Родителей охватило одновременно и радость и горе. Радовались потому, что нашелся их сын, а горевали: как его вытащить оттуда.
- И как его угораздило туда забраться? - всплеснув руками, покачивая головой, сокрушалась мать.
Ближе к потолку расстояние между стеной и печью шире, чем у основания, через него и вызволил меня отец из “каталажки”.

                                                                       С МАМОЙ В
ЛЕСУ  
   Летом тятя отлучался от работы, по-нашему, приходил домой, готовился к зиме. На Карьке отец привозил воз чащи, вставал на колени перед колодкой и топориком рубил сучья. Все тонкие прутики связывал в пучки, а сучья потолще складывал в поленницу по отдельности. Я помогал Васе, а может меньше помогал, нежели мешал работать. Но брат просил меня терпеливо, не путаться под ногами. Управившись с одним возом, тятя ехал в лес за другим и так повторялось несколько раз в день. Покончив с заготовкой чащи, которой топили русскую и круглую печи, отец устанавливал на телегу короб, и мы всей семьей ехали в бор собирать сосновые шишки. Я вместе со всеми собирал шишки и ложил их в мамину корзину, и каждый раз мама нежно поглаживала меня по голове и ласково приговаривала:
- добрый мальчик, добрый! Это мне очень нравилось и я старался. Чтобы почуять на голове прикосновение ее мягкой руки, как можно чаще. Летом шишками разогревали самовар, а зимой топили железную печь “буржуйку”. Не помню случая, чтобы на дрова отец привозил растовое дерево. На эти цели шли только валежник, сушняк, вымочки. Неудивительно поэтому в лесах было чисто, уютно, опрятно, как у чистоплотной хозяйки в горнице. Глаз радовали зеленые поляны, на которых изумрудом блестели: земляника, клубника, костяника и брусника. Все это богатство было рассыпано рядом, за полверсты от деревни. Бывало, мама начнет ставить самовар и Васю пошлет в лес за ягодами к чаю, Я увяжусь за братом, присоседятся Нюра и Петя Кочегины, Сережа Девятериков, соседские парнишки и девчонки и побежим целая команда. Пока у матерей кипятится чай, мы наберем полные посудины, возвращаемся домой радостными и мамы встречают нас довольными улыбками.
  Каждой ягоде был установлен срок сбора, который никто не смел нарушать. Землянику начинали собирать в конце июня, клубнику
- после Петрова дня, 12 июля. Вишню и костянику собирали еще в более позднее время, когда ягоды уже созрели.
  Председатель исполкома сельского совета Алексей Николаевич Попов или секретарь Кузьма Андреевич Кочегин проходили из конца в конец деревни и громко извещали, что завтра начнется сбор вишни. Но к этому торжественному дню готовились все, выезжали дружно, как на праздник. Люди входили в лес, выезжали на луга, старались не нарушать девственность природы, ее покой. Срывали ягоды осторожно, не ломая веток и не вырывая их с корнем.
  Для нас истинным наслаждением были те часы, когда мы с мамой ходили в лес. Она была мастак на различные выдумки и развлечения. Любила подшучивать над нами. Иной раз отойдет в сторону, высмотрит курень ягод или груздей, вернется к нам и озабоченно проговорит:
- Что-то сегодня, ребятишки, невезучий
день, ни тебе ягодки ни тебе груздочка. Может сворожим, в какой стороне искать, а? И не дожидаясь нашего согласия, наплюнет на левую ладонь и скажет:
- Вот, ребятки, внимательно смотрите, я сейчас пальцем ударю по ладони, в какую сторону слюна полетит, в той и ищите ягоды... И мы идем куда слюна мамина полетела и натыкаемся на курень земляники. Радости и восторгам не было границ.
  Вот время подходит возвращаться домой. Мама заведет нас в густой кустарник и озабоченно проговорит:
- Куда же нам теперь идти? Заблудились ведь. Мой родитель учил меня из леса выходить, когда заблудишься, надо штанишки или рубашки вывернуть на изнанку, тогда и путь домой легко найдешь.
И вот мы раздевались, вывертывали и штанишки и рубашонки наизнанку и так идем домой.
Впереди показались ветряные мельницы, а за ними и дома деревни. Мы с радостным визгом впереди мамы бежали домой.

                                                                   СКУЧНАЯ СТРАДА
За все лето не выпало ни одной капли дождя. Как не упрашивали новоспасовцы долговского попа отслужить по нам молебен он, взглянув на барометр, всегда отнекивался:
- Сами нагрешили, сами и расхлебывайте.
Хлеба сгорели.
Скучной была страда 1921 года. На полях не было слышно стрекота лобогреек, на гумнах не стало кладей снопов, не гудел барабан молотилки, не раздавались озорные, веселые голоса:
- Не зевай, пошевеливай, пошевеливай, не зевай! Давай, давай пошевеливай! Не потребовались и сами гумна с большими токами и ригами для сушки снопов.
Каждый хозяин страдовал в одиночку. В ожидании стремительно надвигающейся неотвратимой беды, народ стал хмурым, неразговорчивым. Исчезли из деревни веселый смех и озорные частушки.
Нещадно палит солнце. Вместе с тятей и Васей я ползал на коленках по раскаленной полосе, выдергивал с корнем редкие хилые былинки пшеницы. Пот заливает глаза, я, пытаясь протереть их пыльными пальцами, размазывая грязь по лицу. Тятя видит мою маяту, говорит:
- Паша стегай домой, попроведай мать...
Я только этого и ждал. Срываюсь с полосы и бегу домой. Ставни закрыты, в доме темно и прохладно. Больная мама лежит в кути на кошме. Сажусь рядом с мамой, подворачиваю под себя ноги калачиком.
- Мама тебе больно? Где болит?
Притрагиваюсь горячей рукой к маминой голове, тихо спрашиваю:
- Что у тебя болит? Дай я заворожу и все пройдет.
Я кладу мамину руку себе на колени и вожу по ней пальцем, приговариваю:
- У сороки боли, у вороны боли, у собаки боли, ау мамы все заживи. - Тьфу, тьфу! Теперь не болит? - Нет, не болит, Пашенька, родненький мой.  И она ослабевшими руками привлекает меня к себе, целует.
Я ложусь маме под руку, приваливаюсь к ее горячему телу.
- Ничего, мама, не плачь. Вот я вырасту большой, много-много тебе хлеба напахаю, целую горсть. Мама, взяв меня за талию и тихо шепчет: - Крошка ты моя, кормилец ты мой милый.
Под ласковый нежный голос мамы я засыпаю.
Собраны все колоски с полосы, выдергана вся березка, убрана вся лебеда с межи. Все это привезено в ограду. Отец чисто вымел землю, разложил хлеб и начал молотить цепом. Я зачарованно смотрю на отца, как ловко в его руках скаль била. Я прошу у него цеп, чтобы помолотить.
- Мал еще, подрастешь - намолотишься, - ответил отец. Вася уведи с собой Пашу в школу, чтобы не мешался под ногами. Вася берет меня за руку и уводит в школу.
Школа размещалась в горнице нашего соседа Федора Лукича Деменева. В горнице были поставлены парты в три ряда, в каждом ряду тоже стояло три парты. Выходит всего в школе могло учиться восемнадцать человек, по шесть гавриков в каждом классе.
Учителем в школе начал работать мой двоюродный брат Павел Кузьмич Кочегин, а по нашенскому, по-родственному просто Паша. Шестнадцатилетний подросток, склонный к полноте, вошел в класс важной, неторопливой походкой. Голова его чисто выбрита, вышитая рубашка-косоворотка перетянута плетеным поясом, концы которого свисали по правому боку, брюки-галифе заправлены в хромовые сапоги. Родители нашего учителя не поскупились на расход, одели своего дитя как положено. Да и сам, по правде сказать, тоже своими руками заработал деньги на одежду.
Недавно член волисполкома Иван Петрович Миков предложил ему изменить счетную работу в долговском потребительском обществе на учительскую в Новоспасовке. Павел согласился, поехал в уездный исполнительный комитет к уполномоченному ГУБОНО Павлу Ивановичу Смирнову. Тот выслушал Микова, что кандидат на учительскую работу Павел Кузьмич Кочегин три зимы ходил в долговское двухклассное училище с пятигодичным обучением и уже успел поработать счетоводом, измерил подростка подозрительным взглядом с головы до ног, проговорил: - Лучше что-нибудь, чем ничего, - дал Павлу направление в Новоспасовскую трудовую начальную школу и заведующим и учителем одновременно. Школ была однокомплектной. Учитель посадил нас за парты, мне как самому маленькому ученику, досталась первая парта от дверей, выдал буквари, тетради и карандаши, и проговорил: - Пока я занимаюсь с третьим классом, вы привыкайте к букварю, перелистайте его от корки до корки. Посмотрите картинки, - стал пробираться между парт к старшеклассникам.
А букварь-то, чудо из чудес! Красочные картинки на лощеной бумаге!
И сейчас, вспоминая далекое детство, задаю себе вопрос: где Павел Кузьмич смог достать такие буквари, тетрадки и карандаши? Ведь это был 1921 год, четвертый год Советской власти.
И вот этот чудо букварь у меня в руках и я к нему и “привыкаю”. Открою страницы, поплюю на них и приклею друг к дружке. Когда я уже все страницы склеил на сою собственную слюну, мой сосед по парте истошно заорал:
- Павел Кузьмич, Пашка Захаров сын весь букварь исплевал.
Павел Кузьмич подошел, молча посмотрел как я “привыкаю” к букварю, молча же взял меня за ухо, больно-пребольно скрутив его, так что оно хрустнуло, я чуть не заорал, молча вывел меня из класса, молча же подвел в угол и сказал:
- Вот теперь привыкай стоять в углу, раз сидеть за партой не умеешь.
Я пооттирал, пооттирал саднившее ухо, потом начал “привыкать” к избе. На верхнем голбчике в кухне спит тетка Соломия, хозяйка дома Соломия Никитична Деменева. Ее храп то опускается до самого низкого бульканья, то поднимается до свиста. Ничего интересного в храпе тетки Соломии я не нашел и начал осматривать угол, в котором стоял. Посмотрел, посмотрел и увидел трещину в штукатурке. Пальцем провертел в трещине отверстие и отковырнул кусок глины, И начал, и начал. Когда глина отваливалась малюсенькими кусочками и падала на пол, тетка Соломия только приостанавливала храп, да беспокойно вздрагивала плечами. Но вот от угла отвалился солидный кусок и рухнул на пол, тетка Соломия резко повернула голову и громко закричала:
- Павел Кузьмич, Пашка Захаров сын мне всю избу испортил.
Павел Кузьмич выскочил из комнаты, схватил меня за ухо и крутанул его больнее чем в классе, вывел на крыльцо и дал коленом под зад. Я слетел с крыльца, пропахав носом по земле.
Вскочив на ноги, потерев надранное ухо, я, без обиды на кого-либо и без сожаления о случившемся подпрыгивая с ножки на ножку, побежал домой приговаривая:
Раз, два, три, четыре,
Меня грамоте учили,
Не читать, не писать,
Только бегать и играть.
Я бегал, играл,
Себе ножку поломал.
Стала маменька жалеть,
Стала ноженька болеть.
Стал тятько ругать,
Стала ножка подживать.
На этом в Новоспасовке мое учение закончилось.

                                                           ПРОЩАНИЕ С РОДИНОЙ
   С каждым днем приближалась голодная зима. Отец с матерью надеялись все же ее пережить, так как намолотили в общем-то не плохо: пудов десять пшеницы и пудов пять семян березки, лебеды, крапивы и других съедобных сорняков. Но тут в Совет пришло распоряжение сдать новоспасовцам в счет продразверстки пятьсот пудов зерна. В бумаге было особенно подчеркнуто, что эти пуды разложить на справных крестьян, не задевая интересов бедноты. Но новоспасовцы, где была сильна круговая порука и где все стояли друг за друга горой, решили по-иному. На сельском сходе постановили все пятьсот пудов разложить поровну на каждый двор, освободив только одну бабушку Сидоровну и ее внуков.
Отец сдал десять пудов пшеницы и у мамы осталось муки на две-три квашни.
Длинными ночами, чтобы не услышали мы, отец и мать шептались о том, как зиму скоротать и детей спасти от голодной смерти.
   Отец склонял мать уехать в Сибирь, в село Крутиху, где жил его старший брат Гаврил с семьей, там перезимовать, заработать семена и вернуться домой к севу. Мама по характеру резкая, неграмотная женщина, за всю свою жизнь дальше Долговки и Новоспасовки нигде не бывала, пуститься в дальнюю дорогу, приходила в ужас от тятиного предложения. На все уговоры отца, мама наотрез отказывалась ехать и предлагала отцу пуститься в путь одному, а она останется с детьми у своих родственников в Антоновке.
Перед Покровом, днем повалил снег, наступила зима. Новоспасовка опустела: уехала семья Ивана Ильича Девятерекова, подался в дальний путь дядя Кузьма с тетей Дарьей и шестью детьми. Убежал от голодной смерти Иван Лукич Деменев с семьей. Жутко было слышать, как раздавался в морозной тишине звук от заколачивания окон и дверей. Словно гробы заколачивали. А еще страшнее было смотреть на ослепленную Новоспасовку. Нам детям было страшно, а каково нашим родителям.
   Не надеясь уговорить мужа, мама ночью, когда мы крепко уснули, ушла в Антоновку, чтобы утром вернуться на лошади с дедушкой Степаном и увезти нас к своим родителям.
   Проснувшись, тятя не увидел мамы на своем месте и громко матерясь и приговаривая:- бросила, бросила вас мать, хлопая ладошами по бедрам, быстро ходил по горнице и избе.
   Горячий по натуре, да еще подзуживаемый злыми языками, отец уложил в мешок кое-какие вещи. Закрыл ставни, заколотил окна досками крест на крест, завернул топор в тряпочку и положил в амбар. Амбар закрыл на замок, ключ положил за наличник над дверьми. Отец собирался в дорогу так, словно к лету вернется обязательно.
   Вася перекинул через плечо однорядную гармошку, работы сельского мастера Огаркова из деревни Телегиной, тятя взял на плечо мешок, вложил в мою правую руку медный котелок, который он привез из армии, взял Васю за правую, а меня за левую руку и мы пошли в сторону Долговки.
   Наступила ночь, началась поземка, заметая наши следы. Вскоре и сама умирающая Новоспасовка скрылась в темноте.
   История Куртамышского района       Послевоенный Куртамыш      Статьи и отклики       Истории наших семей                                                                           История