Семён Мокеевич
          Семен Мокеевич Печерских родился 16 февраля 1919 года, был последним (восьмым) ребенком в семье Мокея Егоровича и Татьяны Ивановны. До него были Павел, Василий, Терентий, Анна, Арина, Варвара, Татьяна. Быть бы ему потом  наследником, дохаживать за отцом да матерью, крестьянствовать на земле – кормилице, по праздникам посещать семьи многочисленной родни, да судьба распорядилась иначе. Невысокогороста (где-то 160 см.), черноволосый ( вьющиеся), он стал неожиданно для себя братом еще многих сестер. Братьев, племянников и отцом их.
            Закончил мальчишка школу начальную, а тут колхозы уже образовались. Техника – фордзоны да ХТЗ колесные на железном ходу со шпорами начали бегать по широким полям без межей.  «Молодёжь, на трактор!»- вот лозунг 35-40-х гг. Закончил курсы, уселся на трактор, да не пришлось поработать вволю: пришел срок петь:
                    Как родная меня мать провожала,
                    Тут и вся моя родня набежала.
Время служить действительную службу, охранять границы родной Отчизны. Служить выпало на острове Сахалине, на том самом, о котором пели:
                 Сахалин, Сахалин, веселая планета,
                 Двенадцать месяцев зима, остальное – лето.
    Или еще
                Кругом – море, а в середине – горе.
Настоялся на посту под дождями и туманами, намёрзся в зимушку студёную, кутаясь в «серую суконную солдатскую шинель», натягивая на уши негреющую буденовку, наелся рыбы дальневосточной всех сортов по самые ноздри. Ну, да не замерз бы, не успел  бы окончательно замерзнуть за два года всеобщей воинской повинности, вернулся бы весной 41-го в родные стены под материнскую руку, но…не отпустили служивых: уже слишком силен был запах войны, и ослаблять родную Красную было нельзя. А в июне вот она – война!
              И хоть до Сахалина добралась она только в 45-м году, хоть четыре этих тяжких года не рвали вражьи снаряды, не  валили пули на землю наших солдат, там, на востоке, смерть видели воочью много – много раз. Только причина у неё на востоке была иная: не железо –голод. Хлеба, случалось, не видели не по несколько дней, а по несколько недель. Ягоды, грибы и надоевшая до омерзения рыба были в такое время основной пищей, а жидкий суп – баланда  в солдатской столовой только добавкой к ней. Крайне ослабленных клали в госпиталь,  чуть-чуть увеличивали там рацион, не давали умереть, и когда поднимался солдат – снова в строй. Побывал и Семён там не однажды, но всякий раз возвращался на родную батарею, где служил наводчиком.
            А в августе 45-го началось трах-бах! Артиллерия, правда в атаку не ходит, с винтовкой наперевес – штык вперед – не бегает, но другая, вражеская по ней лупит будь здоров, и за щитом орудия от неё не укроешься. Хорошо только, что война эта не четыре года длилась, как на западе, а всего две недели. Да и молитва материнская спасала посильнее шита – остался наводчик жив. Но домой еще целый год не мог попасть: пока пришло молодое пополнение, да пока его обучили – много воды утекло. И вот, наконец, летом 46-го открыл он родные ворота, вошел в сени – никого, в избу – тишина. Девочку – подростка лет 14-ти увидел у двери в голбец. Сидит в окружении кринок с молоком.
            - Франя, это ты, что ли?
            - Я.
            - А мама где?
            -В голбце вот, кринки достает.
Вылезла родная, сына узнать не может.
            -Семушка, ведь ты же светлый уходил, а сейчас чёрный, как цыган.
Радости у старой – в душе не умещается и горя – не перехлебать: четырех сыновей, двух зятевей да внука провожала, а из семерых один вот Семен только вернулся. И этот, как и мой дядюшка, вернулся не с баулами, а с маленьким чемоданчиком, где, кроме запасных портянок, лежал для мамы родной подарок – соленая кета да горбуша – красная рыба. Помнил, что рыбку родная сильно любит.
             Вот и встретились через 7,5 лет, жить вместе стали. На работу сынок в тот же колхоз определился. Сейчас бы жить да радоваться, да для радости время, видимо, еще не пришло. Налоги на хозяйство наложили сразу же, как молодой хозяин вернулся. До этого с 70-летней старухи не брали. А сейчас молочка 640 литров отдай, мяса 40 килограммов, полторы овчины да шерсть (не зависимо от того, есть овцы или нет), яйца, сельхозналог более 1000 рублей. Сейчас бы и семью новую создавать.
            -Женись, Сёма, я уж не могу по хозяйству, ведь мне 73-й идет.
            - Успею. Невеста не выросла.
Да пришлось уступить настояниям матери, привел молодую жену. Привести-то привел, да не та, видно, попала. Сидит день-деньской в углу, нахмурившись. Ни со свекровью ни  слова не молвит, ни мужа, как с работы вернется, не приветит – бука-букой. Собрал Семён её тряпки в узел, взял самоё за руку и отвёл обратно.
          -Сначала говорить научите, потом замуж отдавайте.
После познакомился с Марией Григорьевной, старшей дочерью в многодетной семье (остальные – парни), женился и прожил с ней 51 год. Нажили своих трех детей, а многодетным он стал еще до женитьбы. Татьяна да Секлетинья (от Василия), да Анисим (от Павла) – эти его за старшего брата своего считали, и он к ним  по – братски относился ( разница в возрасте 7-9 лет). А младшие племянники так и росли у него на подворье, не дождавшись своих отцов. И хоть звали его «дядя Сёма», а в мыслях своих за отца почитали: Фёдор (от Варвары), Григорий ( от Анны), Агафья да Иван (от Павла), Леонид ( от Василия). А ближе всех и, наверное, роднее всех была Франя ( от Терентия), та самая, что с бабушкой ждали его. Она так и росла в его семье, не то племянница, не то старшая дочь. Мария, что пришла в дом хозяйкой, приняла это как должное, никогда на неё не взъедалась за съеденный кусок. Ну, а про бабушку Татьяну Ивановну и говорить нечего. Для неё Франя была светом в окошке, и одна сейчас забота была у старой, чтоб пристроить сироту куда-то на место. Никогда Семён словом не обидел её, хоть и понимал, что не может пока создать ей такие условия, что были у девчонок, у которых отцы вернулись. Учиться, правда, советовал, а когда уходила в Куртамыш на неделю с ведром картошки за спиной да фляжкой молока в руке, клал ей в карман десятку – на хлеб.
              Я познакомился с Семеном Мокеевичем в 53-м , когда с Франей стал дружить. Конечно, видел я его и до этого, но кто он, что он такое – не знал. Во – первых, был он не из нашего края. Во – вторых, когда он вернулся, я на 4 года ушел в Куртамыш, потом на год в Долговку. Домой прибыл в 51-м. День – на работе, вечером – в клубе. Мне 19-20 лет. Какое мне дело до него 32-летнего, женатого? Где мы могли встретиться?  О чем  поговорить? Всречались у его ворот, когда мы на лавочке сидели, или во дворе. Когда я за Франей приходил. Пройдет, шутку какую-нибудь бросит и всё. Работал он в то время, мне кажется, на комбайне.
              Вечером 11 августа 1953 года пришел я к Фране ( мы с ней вчера на её выпускном были). Мокеевич в ограде из чугунного умывальничка моется. А мы с Франей договорились, что завтра, 12-го, поженимся. Предупредить-то все-таки надо. Подхожу.
             -_ Здравствуй, Семен Мокеевич.
             - Здорово, здорово.
             - Я вот завтра к тебе в гости хочу прийти.
             - Хорошее дело. Гостям всегда рады. Да и сейчас заходи, Франя дома.
             - Нет, я не просто в гости, а с матерью приду да с дядюшкой Иваном Ефремовичем.
Как-то смелости я набрался все это выговорить. А он ведь знал всё равно о нашей дружбе, может быть, и о договоренности знал. И воспринял все эти слова мои по-доброму:
             -Приходите, приходите. Хорошо, что сказал. Я освобожусь пораньше. Заходи давай.
           Ушли мы с Франей нашу последнюю холостяцкую ночь пропевать. Всю ночь проходили, пропели, разожлись – брезжить уж стало. А вечером я да мама, дядя Ваня да Дуся – вот они, со сватовством.
         Невелик был достаток у комбайнера, а семья росла: мать, жена, сам, детей двое уже. Но не только словом – глазом не посягнул он на приданое племянницы, оставшееся ей от матери. Наоборот, на второй день свадьбы бросил « в сор» мешок пшеницы, а это по тем временам стоило немало.
           И всю свою дальнейшую жизнь, а это 45 лет, не отдалял он Франю, из всех племянников была она самой родной, и добрая часть этой любви доставалась и мне. Когда бы мы ни приехали после или ни пришли, всегда встречал он с радостью, и видна была она, радость эта, И не скрывал он её. Понятно, слышал он и о неурядицах наших, не мог не слышать, но ведь вот ни разу ни при людях, ни один – на – один не упрекнул меня, не вмешался в наши отношения. Считал, видимо, разберутся сами, а вмешиваться будешь – не наделай хуже.
         А уж помощь его – это всегда!  Тут он ни со временем, ни с усталостью своей не считался. Шофёром уже работал. Уборка идет.
         - Мокевич, за сеном бы как-то съездить.
         - Ладно, вечером и подъеду, только поздно, часов в 10-11. Готовь инструмент.
Пропутаемся с сеном часов до 2-х, до 3-х ночи, а утром ему опять на работу да этот день весь трудился. Носсылки на усталость – ни разу. И мне приходилось отвечать ему тем же.
          Охотник был заядлый, после и рыбаком заделался, научился у меня сети вязать ( о китайских тогда и речи не было, вязали всегда сами из простых ниток). Осенью уж вечерок – другой урвет обязательно – на болоте посидеть, стрельнуть по пролетающей десяток раз. Результат был не так уж важен – сам процесс интересовал. Да, я думаю. Во время этих вылазок  душой отдыхал он.  Она ведь тоже отдыха требует, а отдых – это что-то интересное, любимое, к чему она действительно прилегла.            
           Франя от них ушла в 53-м, а в 54-мм Мария родила девочку, тоже Франей назвали. Он всех детей любил всей душой, а Франю  свою, видно было,  все-таки больше всех.. Может быть, потому. что последняя, или потому, что она опять Франя – не знаю.
          Выпить любил, это правда, но границу свою в этом деле не знал и обычно был полон до краёв. Но не бывало, чтобы пьяный с кем-то заскандалил, заругался.
         Любил поговорить, и не однажды мы с ним разговаривали обо всём, обсуждали какие-то планы, и советы его были всегда толковы, продуманы
           Над промахами своими страшно огорчался. Как-то зовет меня за сеном ему съездить.  Мария да он в Новоспасовском займище покосили, она без него сгребла и в копны сметала. Поехали. Ночь. Темнота. Упёрлись фары в копну. Ага, вот одна. Склали. Разворачивается, вторую осветил. Склали. Потом третью. Завязали и домой. Отметали. Он домой, и я домой.
            Утром Мария встала, смотреть пошла.
           -Так это что за сено? У нас длинное, а это чуть ли не из соломорезки. Это же отава. Семен, ты где сено-то клал?
           - В займище, где больше-то.
          -Так ведь это Кирилл отаву-то косил. Ты чужое сено-то привез.
         Пришлось складывать на машину снова, везти к Кириллу да прощения просить.
          Тут во время уборки было.  Отвозил он от комбайнов зерно, ну и пивнули прямо на поле изрядно. Машину он нагрузил, на мехток привез, высыпал на подъемнике ( не самосвал был – бортовая) и домой. В ограду заехал (попал-таки в ворота!), заглушил мотор, ворота закрыл. Сейчас спать – почивать. Заглянул в кузов, а там зерно. Мало подъёмник поднял, не всё высыпалось.Что делать? Ну, не везти же его обратно на ток. Собрал всю родню.
          - Разгружайте в амбар.
         -Ты что, авансы получил?
         - Авансы.
         -Так, вроде бы еще не дают.
         -Разгружай! Рассуждать они еще будут!
Марии дома не было. Пришла, ей золовки да сношенницы рассказывают, что Семен зерно привез, авансы получил, в амбар выгрузили.
          - Какое зерно?  Какие авансы? Кто их ему выдал?
Кинулась в амбар, там пшеница несортированная, прямо из-под комбайна. Она к Семену. Растолкала.
          - Ты что наделал? Ведь тебя посадят. Куда я с тремя-то?
          Мы с Франей как раз пришли. Она плачет. Семён пьяный, но уже соображать начинает: неладно наделал. 
        - Погодите,- говорю,- схожу сейчас к Дружинину, переговорю, может быть и обойдется.
          Сходил, обсказал, что Семён по пьянке не все зерно высыпал, домой привез. Доброжелательно тот отнесся, велел утром зерно на ток привезти, а дела никакого обещал не заводить. Прислал утром людей, чтоб проследили, все ли сгружено обратно, и на этом дело закончилось. Спасли Семёна от тюрьмы.
           Сена я накосил в Казахстане, это деревня Березовка, за Зверинкой.
          - Съездим?
          - Отпустят – съездим.
Близка дорога сено везти – 100 километров. Не отказался. Нет, не было этого, хоть и не по душе шоферу такой рейс.
            Племяши все разъехались по городам, а на родину тянет. Куда? Родителей уже нет, ехать, вроде бы не к кому. « А мы к дяде Сёме». А уж сами дедушки да бабушки. Всех встречал и всех привечал.
           За год до смерти – Золотая свадьба. И выпил еще он на ней, но не перепил, как бывало, и разговаривал со всеми, а все-таки заметно было, что какой-то он невеселый. Вообще последние 2-3 года он таким был. Приедем. Спрашивает, слушает, но наговористости прежней не стало и внимательности той, прежней, тоже. Видишь, слушает он тебя,  а умом, мыслями своими не около слов твоих, а где-то в другом месте, в другом измерении.
              В июне 98-го сообщают: «Слёг Семён Мокеевич». Приехали. Лежит.
             - Что болит?
             - Ничего не болит, слабость какая-то.
           Но не слабость подступила, а, видно, старость подошла. Усыхать он начал, сначала хоть чуточку ел, а потом и от еды отказался,  только воду пил, сначала из чашечки, потом и с ложечки. Но был всё время в ясном уме.
             В предпоследний приезд говорю:
         -Мокеевич, прожили мы вместе 45 лет.Может быть где-то что-то неладно было, ты прости меня Христа ради.
         - Нет, что ты? Ничего неладного никогда не бывало.. ( Не держал он обиды ни на кого.)
         -Все равно, прости меня.
         -Бог простит. Меня прости.
         - Христос простит.
Последнее время уже не вставал. Умер в полном сознании на руках у младшей,  любимицы своей. Она как раз накануне приехала.
             Вот и ушел из жизни еще один дорогой для меня человек, для мира ничем не примечательный, не сделавший никаких открытий, просто человек – труженик, единственными занятиями которого были семья и работа с редкими радостями и частыми огорчениями. Миллионы их таких, безвестных, безымянных уходят от нас. Не кричит о них радио, не показывает их телевидение, не устраивают им пышных похорон. Но имнно на них держится государство наше, ибо  землю пашет не пахарь, что за плугом ходит,  а бык, и от крепости его шеи зависит качество пахоты. А те, что наверху или похоронены под салюты и траурные марщи – эти только временщики, и, стоя на мостике, они даже не вспоминают о тех, кто обеспечивает ход и боеспособность корабля, кто плюхается в масле у моторов. Им нужен только ход.  Не потому ли и завели мать – страну нашу современные капитаны в такие дали, что африканские Урунли – Бурунди впереди оказались.
             Похоронили его  около сестер Анны да Варвары, оставили рядом место для жены. Крест на могиле после заменили на памятник от военкомата, гранитно – мраморный.
                  Царство Небесное и Вечный Покой  рабу Божьему Семёну.

                                                                     2 0 0 1 год.