Слово об агрономе
    Оказывается, это очень не просто – рассказать о человеке, которого знаешь шестьдесят лет. Не раз садился я за стол, чтоб написать о нем, писал две-три строчки и…бросал: ничего не получалось, анкета, а не рассказ. Обдумывал, начинал снова – нет, не шло, и тогда решил? А поговорю-ка я с ним и вот эту беседу запишу, это и будет рассказ о нем, так как человек обычно раскрывается в словах своих.
     -Доброго здоровья, Иван Анфимович.
    - Доброго и Вам. Присаживайтесь.
Я у Ивана  Анфимовича Ионина, заслуженного агронома России, моего ученика в Жуковской школе в 50-х гг., познающего тогда от меня правила нашей грамматики. Мы садимся за стол для беседы, тут же подсаживается и Галина Ивановна, его жена.
     - Иван Анфимович, расскажите о себе немного.
    - Немного? Учился, работал, сейчас отдыхаю.
Все смеемся. Это действительно немного.
    - Давайте сначала об учебе, о работе потом.
    -Жуковская семилетка, потом Куртамышский сельхозтехникум, после, уже во время работы, заочно Курганский сельхозинститут, агрофак.
Скуп на слова заслуженный, скуп, но это , когда о себе. Думаю, в разговоре о любимом детище – о работе, о хлебе – будет разговорчивей.
     - Иван Анфимович, трудовой путь был долог: сорок один год беспрерывной работы, а потом еще семь лет Вас постоянно приглашали и не посевную, и на уборку, так как у сменившего Вас не хватало ни знаний, ни опыта,  и эти основные в земледелии кампании он проводил с Ваших советов. Как, по-Вашему, здорово изменилось земледелие за эти полсотни лет?
    Капитально. Взять хотя бы обработку почвы. Ведь и крестьянин земелюшку пахал. Но как? На лошадях, однолемешным плугом-сабаном, рыхлил верхний плодородный слой, не лез в глубину, в глину. У нас не украинский чернозем, плодородный слой тонок. А когда пошли в 50-годах   Т-54 и навесные плуги, сверху – тогда все указания шли сверху, и как пахать, и когда сеять – вышло распоряжение: глубина вспашки должна быть не менее 22-24 сантиметров. Вот и вывернули наверх глинистые да солонцеватые слои. По весне, во время закрытия влаги, бороны прыгали по ним, катали комья, не в силах разбить их, и поля были усеяны этими комьями, как арбузами. После отказались от такой вспашки, пошла новая сельхозтехника: лущильники, стерневые сеялки, дисковые тяжелые бороны – БДТ. Или взять уборку. В 50-х годах, когда пошли самоходные комбайны, убирали напрямую. Потом вышло распоряжение – убирать только раздельно, прямого обмолота не должно быть. Да крестьянин всю историю уборки хлеба убирал раздельно: жал хлеб, увязывал в снопы, которые ставили в кучи-суслоны для просушки и для дозревания. Потом снопы возили домой, к ригам. И поздней осенью, высушив в ригах, обмолачивали. Зерно было влажностью 12-14 %, такой хлеб – крестьянское золото – может лежать годами, не испортится. Так что, когда вводится новое, оно нередко просто-напросто давно забытое старое. Нас же заставляли убирать раздельно, когда зерно уже осыпалось, потери при этом доходили до половины. А во время уборки надо смотреть, что и когда убирать раздельно, а что напрямую. Тут одного способа быть не может, их сочетать надо.
     - Хлеба на наших полях ежегодно стоят чистые.
    - А за счет чего? За счет гербицидов, которыми сорняки уничтожают, осот в первую очередь. Канадцы обходятся без гербицидов, они оставляют под пары до трети площадей. А до чего у нас доходило? В погоне за хлебом пары сократили до 12%, потом до 8%, а потом дошли до нуля. Оставляли часть, называли это парами, а потом и их занимали, даже выражение появилось «занятый пар». А какие же это пары, коль они заняты?  Отсутствие паров привело к снижению урожайности и уменьшению валового сбора зерна, а ждали увеличения. Сейчас другое дело. У нашего хозяйства земли стало больше, вместо 6000 тысяч гектаров аж целых 16000. Сюда вошли косулинские,  жуковские, долговские, рыбновские, чистовские, а нынче вот и таволжанские земли. Паров стали оставлять добрую треть, пора по-канадски и от гербицидов отказываться. Да разве только от гербицидов?  Они почти прекратили использовать удобрения, говорят, хватит землю засолять. Да, сейчас удобрения дают значительную прибавку к урожаю, но когда-то ведь это скажется на земле-матушке. Она, кормилица, не любит небрежного отношения к себе.
       - Последние годы, не считая нынешний с его страшной засухой, урожайность в нашем хозяйстве была довольно высокой, 20 центнеров и более. Почему?
      -Ввели много нового и в сев, и в уборку. Вот научимся еще землю лучше обрабатывать, еще выше урожаи будут. Почему у нас только двадцать центнеров, а почему те же канадцы получают по 30? Климатические условия у нас почти одинаковые. Вот еще раз об обработке почвы. Сейчас глубинные пласты не выворачивают, рыхлят поверхностный слой. Взять хотя бы стерневые сеялки. Они лапками рыхлят, по семяпроводам зерно высыпается в землю, катки обжимают, прикатывают посеянное. Но под этим рыхлым слоем образуется твердая подошва. Корни растений не располагаются только в рыхлом слое, они в поисках влаги стремятся вглубь. А как им пробить эту подошву? Как обеспечить доступ воздуха туда? Ье же канадцы нарезают для этого в ней щели особой техникой – долотами. Такие орудия и у нас сейчас появляются, будем пробовать. И сеют они реже. Мы на гектар рассеваем 200-220 кг., а они только 70 и получают по 30 центнеров. Так что у людей нам есть чему учиться.
      -Земли нашего хозяйства увеличились  более чем в три раза за счет земель других, разрушившихся . Как Вы к этому относитесь?
     -Это замечательно!  Я уже говорил, что это дало возможность увеличить площадь паров до 30-35%, значит, впереди возможен отказ от гербицидов. Второе, земли эти могли уйти от нас совсем. Удалось узнать, что на них положил глаз некто из казахстанских предпринимателей, и хотел взять в аренду до 15000 гектаров. Сказал об этом Сорокину, А тот, недолго думая, сумел оформить эти земли для нашего хозяйства, и пришлось казахстанцу брать земли в Целинном районе. Земля – это богатство народное, ее нельзя распродавать так, как это делают сейчас с нефтью, газом и другими природными богатствами.
       -А техники той , что у нас есть, хватит эту землю обработать и выращенное собрать? Сев у нас тянется месяц, а уборка может растянуться и на два.
    -Той техники, что есть, хватит. На комбайны, правда, нагрузка немаленькая, но справиться можно. Нужна только добрая, до мелочей рассчитанная организация труда и заинтересованность людей в этом труде. Далее, сейчас внедряется совершенно новая, энергосберегающая  технология и обработки почвы, и сева, и уборки. В последние два-три года приобретено немало новой техники: комбайны, тракторы, сельхозмашины. Жаль только, что среди механизаторов молодежи мало, средний возраст около сорока лет. Но если будет явной заинтересованность в труде, молодежь будет оставаться. Да вот хотя бы такой пример: когда в 70-х годах началось в хозяйстве строительство квартир, никто никуда не поехал, получали квартиры и оставались дома. Тогда наши кадры здорово помолодели.
     -Я думаю, у Вас в памяти урожаи всех лет. Какие годы считаете самыми урожайными?
     - Это запоминается. Семь лет подряд, с 1966-го по 1972 год, мы получали по 19-20 центнеров с гектара. По тем временам это было замечательно. Это дало возможность развернуть огромное строительство. Были построены здания МТМ, зерносклады, все нынешние фермы, гаражи, мельница, десятки квартир. Все делалось из кирпича, а старое из тына и глины сносили и еще удивлялись, как же, оказывается, мы плохо до этого жили. Помните, Хрущев говорил, что к восьмидесятому году советские люди будут жить при коммунизме. Так мы уже начинали жить при нем. Клуб, школа, магазины – все новое. Село было освещено не хуже Москвы. По всем улицам во все дома пришло тепло и горячая вода. Десятки семей получили квартиры. Казалось бы, так и дальше жить да еще больше хозяйство крепить да людей радовать. Но…началась перестройка, «революция» 91-го года и результат ее – полный развал сельского хозяйства, разрушение тысяч сел и деревень. А страна крепка не только промышленностью, но ми сельским хозяйством, это ее тыл. Крепок тыл – крепок и фронт.
     - А трудные годы?
      -Конечно, это 1975 год, страшная засуха. На корм скоту подбирали не только солому, но и стерню, а на болотах бульдозерами по льду срезали все кочки и вывезли на ферму. Но даже в тот год мы смогли засыпать семена и по весне не ходили с протянутой рукой, не просили у государства, а сеяли свое. В1964 и в 1973 годах наоборот лили сильнейшие дожди, уборка давалась с большим трудом. На костяновских полях косили литовками, как в годы войны.
     Мы беседуем уже три часа, но этот разговор не утомил ни его, ни меня, я, кажется, еще не все расспросил, а он не все рассказал.
    -Иван Анфимович, а каким Вы видите будущее нашего хозяйства?
    - Как каким? Разве придет такое время, что люди не захотят есть? Этого не будет, значит, надо растить хлеб и кормить людей.
    - Бытует мнение, что уйдет Сорокин на отдых – хозяйство пойдет на спад.
    - Я в это мнение не верю. Во-первых, дай Бог, чтобы он еще долго-долго не ушел. За его плечами сейчас огромный опыт, приобретенный не по книгам, а в работе. Он настолько любит эту работу, что готов и ночами не спать. Далее, он умеет смотреть вперед и не в завтрашний день, а гораздо дальше. Во-вторых, создана надежная команда: в животноводстве Жуков и Долганцев, в полеводстве прекрасно знающий дело Кунцевич, в технике Горбунов, Бурнашов, Пешков, на мехтоке хранитель и контролер качества зерна Алабушев, в финансах Селянская. Они же не уйдут вместе с ним, будут продолжать делать то же, что и при нем. В-третьих, создана довольно крепкая материальная база, и новому руководителю не надо будет ломать голову над этим, а только еще более крепить, не ослабляя достигнутого. Так что я верю в иное – хозяйство живет и дальше жить будет.
-Тогда еще один вопрос – о « Родине» как хозяйстве и о Жуковой как нашей родине. Кажется, в Жуковой и в Верхнем было примерно одинаковое количество пашни, техники, скота, одинаковые производственные помещения. Сейчас одно хозяйство – сталинградские развалины, другое расцветает новыми домами, увеличивает пашню более чем в три раза, держит первенство по надоям и привесам. Как так получилось?
    На все мои вопросы он отвечал подробно, рассуждал, видимо давно продуманное. А как ответит он вот на этот вопрос? Я был уверен, что он думал и об этом: ведь Жукова – это и его родина, родина его дедов и прадедов. Я знавал его деда Петра Евстигнеевича, мать, дядей и теток – всю большую семью Ярославцевых ( по матери). « Родина» - это хозяйство, которому он отдал много лет в должности главного агронома. Сто-то задумался мой собеседник?  А вот и ответ.
      -Знаете, давайте не будем это задевать. Если я отвечу, это ведь не будет неоспоримой истиной, а только лишь моим мнением. Я могу ошибиться, могу кого-то обидеть в своих суждениях, а это не в моей привычке. Одно только могу сказать: мне тоже больно и за развал этого, когда-то такого крепкого хозяйства, и за опустение этой деревни, где на сегодня заколочены не один десяток домов.
     Ушел от ответа. Что ж, может быть, это и правильно: вскрывать такой нарыв, выполнять работу хирурга – не всегда благодарное занятие. Во время нашей беседы он не раз замолкал или говорил не спеша, словно обдумывал каждое слово, а я смотрел на него, на его лицо, глаза и чувствовал: он говорит со мной, а мыслями своими он там – в поле. Вот он по весне берет горсть земли, разминает, нюхает ее, кормилицу, и, улыбаясь, шепчет: « Пора, пора сеять». Или в августе видит колышущееся на ветру огромное поле, подходит к нему, гладит рукой тяжелые колосья, разминает один, считает зерна и, снова улыбаясь, опять шепчет: « Будет хлебушко. Будет!»
      Пора заканчивать, надо вернуть его с поля.
   - Что бы Вы сказали в заключение, Иван Анфимович?
    -  А что я скажу?  Человек на земле за свою жизнь сделал много полезного: освоил и землю, и воду и воздух. Но самое главное, самое ценное, что он сумел – научился растить хлеб. Дороже хлеба на земле ничего нет, никаким золотом его не заменишь.
      Вот!  В этих словах весь он – Иван Анфимович Ионин, заслуженный агроном России. Он все еще весь в думах о хлебе, он все еще говорит: « Мы засеваем…Мы получаем…Нам надо…, хотя он давно на отдыхе, ему нынче семьдесят три. Наверняка, ему по сей день снятся хлебные сны, как солдату Отечественной, который и через 65 лет после нее ночами, во сне, все еще ходит в атаку.
     Спасибо тебе, дорогой мой, за труд твой и доброго-доброго тебе здоровья на всю оставшуюся жизнь.