Тараканьи паспорта
    Долгими зимними вечерами Татьяна Ивановна усаживалась прясть. Небольшая коптилка с фитильком толщиной с карандаш давала мало света,  но привычные пальцы чувствовали каждый бугорок, каждую тонину, и руки уверенно делали свое дело – нить получалось ровной. А вот сегодня она достала вторую прялку.
    - Садись-ко, моя голубушка, вот суда. Вот тебе веретешко, учись-ко, милая, прясть. У тебя вон в клетке на голбце, я смотрю, все веревочки натянуты, на кукол стираешь да сушить развешиваешь, а нитки-то ведь от моего клубка отматываешь. Одна порвалась, ты другу откручиваешь. А от своего клубка больше беречи будешь. Ну-ко, вот так садись.
      Усадила внучку-ту из-за прялки не видно, - показала, как веретено крутить, как  от конопляной кудели нитку оттягивать, посидела рядом, поприглядывала, подсказывая:
   - А ты, моя ланюшка не торопись. Левой-то рукой потихоньку тяни, а правой крутить не забывай. Что, порвалась? Мало укрутила. Не расстраивайся, не враз, но получится, у меня тоже не сразу получилось, то рвалось, то в палец толщиной вылазило. Москва-то вон сколь веков строилась, а сейчас, говорят, большая-пребольшая. Вот и ты помучишься, так научишься, а помаешься, так догадаешься.
    За разговорами нитка у внучки вытянулась на добрую четверть, наступил черед учить, как ее на веретено накручивать. Так началось обучение не хитрой крестьянской работе, без которой не было бы в доме ни рубахи, ни штанов. Но у нас не Африка, банановых листьев для прикрытия нет, да и плохонько бы они спасали где-нибудь в рождественские или крещенские морозы.
   - Баба, а у тетки Клани девки вечером прядут, так песни поют. Давай и мы с тобой будем прясь да петь, петь да прясь.
Старуха засмеялась.
   - Пряльн-то из нас с тобой получатся, а вот песельницы-то навряд ли: одна сильно мала, друга сильно стара. А вот давай так сделам: будем прясть, а я тебе побывальщинку расскажу. Слушай-ко вот. Была я еще мала, вот как ты, аль на год помене. Сидим мы вечером. Батюшко как раз с пашни приехал, у рукомойника стоит, моется, матушка скорее на стол собират ужинать. Открывается дверь заходит чужой человек. Перекрестился на образа трижды, говорит6 «Мир вашему дому, добрые люди. Позвольте присесть, ноги плохо держат». Матушка отозвалась: « Милости просим, садись». Он и сел на лавочку у самых дверей, вперед и шагу не сделал. На ем зипун старый, местами в заплатах, сумка холщевая через плечо. Шапку, такая небольшая, мы ее скуфейкой звали, в руках держит, он ее еще за дверями снял. Борода большая окладистая, но седая полностью, а на голове волос реденький и тоже весь седой. Он батюшке моему в отцы, а то и в деды годился.
   - Издалека ли, мил человек? - спрашиват батюшка. Умываться-то он закончил, матушка ему рукотерт подала.
   - Издалека. Иду вот от деревни до деревни, а дорога все не кончается, наверное, до самого Киева доведет.
   - Странник, стало быть?
   - Странник. Это верно.
   - Ну, раз странник, - батюшка напрвился к столу, - так раздевайся, поужинашь с нами. Ты, поди, и не ел сегодня?
   - Спаси, Христос, хозяин. Спасибо тебе за приветливое слово, за щедрость твою. Я только два слова успел молвить, а ты меня уже за стол садишь. Воистину сказано, что мир не без добрых людей. Зипун свой снял, но не повешал на крюк, а аккуратно свернул и положил на лавочку, где сидел, шапку сверху, а сумку сунул под лавочку. Матушка уже успела добавить воды, и он умылся, а лицо и руки вытер подолом рубахи, хоть матушка и стояла рядом с рукотертом.
   - Что ж ты. Странный человек, рубахой-то? Ведь рукотерт-то вот он.
   - Нет, хозяюшка-голубушка. По земле сейчас немало странников ходит. Если тебе после каждого рукотерты стирать, тогда у тебя только и дела будет, что у корыта стоять.
    Мы все к столу встали, батюшка «Отче наш» прочитал, еду перекркстил. Уселись.
   - Баба, а почему ты все говоришь «батюшка» да «матушка»? Я ведь своих звала «папка» да «мама».
   - а потому, касатушка моя, что у нас так было принято, а у твоих, Царство им Небесное, по-своему. Как велели, так и звать надо было. Твой отец тоже «мамой» меня звал. Постой-ко, постой. Ты что же, голуба-душа, меня слушала, а про пряжу забыла? Посмотри-ко, у меня уж полпростня (полверетена) напрядено, а у тебя сколько? Не  надо, моя милая так делать. Начала учится – бросай лениться.
   - Да я, баба не ленилась, я соскучилась. Интересно ведь про странника ты рассказываешь, а я слушаю да его в уме представляю, прямо вот как тебя вижу. Буду прясть, только ты дальше говори.
   - Вот я и говорю. Матушка штей налила в две чашки, одну нам, другую страннику, два калача положила, и батюшка  разломал их на большие куски. Ели мы молча, батюшка сильно не любил разговоры за едой. А я на странника все смотрю. Ел он бережною ни крошечки не обронил, ни капелюшечки не пролил и не жадно ел, как изголодавшийся, а не спеша, степенно. После штей матушка кашу пшенную, на молоке сваренную поставила и опять в две чашки. Ты вот кашку-то пшенную любишь?
   - Люблю.
   -Вот и я тогда любила, зачерпнула полную ложку да половину на стол уронила, так матушка меня живо пресекла: «Ешь аккуратно, не расти неряхой». А напоследок была кулага да чй. Чай матушка всегда из трав заваривала, тут тебе и чебрец, и блошница-душица, и мята, и еще что-то. У ней под крышей не только сорок трав, а Бог знает, сколько пучков висело, на всю зиму хватало.
   - Баба, а странник-то что?
   - А что странник?  Наелся, напился, на образа помолился, хозявам поклонился да и к порогу, за зипун взялся. Матушка с батюшкой переглянулись да и спрашиват:
   - Далеко ли сейчас, мил человек, на ночь глядя?
   - так пойду. Вам поклон земной за хлеб-соль, за привет да ласку. Храни, Господи, всю семью вашу. Вечер поздний, вот-вот ночь падет, надо где-то и на ночлег определиться. Тут вот, у вас в соседях, попросился, дом большой, да хозяин ответил, что у них своя теснота, стало быть, стороннему человеку места нет. Не беда, деревня большая, добрых людей не мало. Матушка улыбнулась.
   - Знакомо дело. У соседей тесно: в четырех хоромах трое живут, друг дружку по углам ищут. Ну, а наш дворец, чем тебе не оказался? Хоть и одна изба, а места на всех хватит.
   - Стесню я вас.
Тут и батюшка поднялся.
   - Мы же тебя не жить зовем, а переночевать. Оставайся, ложись и спи спокойно, места ты не полежишь и с собой не унесешь. С тем и укладываться стали. Постелили страннику кошму на полу, матушка рядно (полог) подала, чтоб одеться, с голбшка подушку достала. Печь да полати всех прибрали. Матушка только и сказала страннику:
   - Ночью тараканы донимать будут – не обижайся. Никак от них, проклятых, избавиться не могу: и варом (кипятком) варила, и морозом морозила – не могла сладить с ими.
   - Не беда, - ответил старик, за ночь не съедят, а утром мы им паспорта выдадим и на волю отпустим.
   - Какие паспорта, баба? На какую волю?
   - И я тогда не знала, моя милая, да и не вникала, не задумывалась. Утром поднялась, а вставали мы рано, смотрю: сидит наш странник под порогом на лавочке и ножницами листок бумаги стригет да мелко-намелко, со спичечную головку. Потом собрал все настриженное в горсть, стал к образам и молитву какую-то прочитал.
   - Вот и паспорта готовы, - говорит, - сейчас мы их раздадим. Возьми-ка, голубонька, - это он мне, - вот эту половину да россыпь, где их, нехороших, больше всего, а я другую вот сюда отправлю. Господи, благослови! – с тем и бросил бумажки за печь. – Будем ждать да смотреть.
   Уселись мы у печи. Немного времени прошло, высунулся из-за печи таракан, бумажку во оту держит да скоро-скоро так к дверям и в сенки. За ним другой, третий, пятый, десятый… Потом и с печи полезли и все с бумажками, я бумажки-то на голбчике рассыпала. И все вот так веревочкой друг за дружкой, друг за дружкой в сенки, да на улицу, да к соседскому забору и под него. Так и ушли от нас тараканы. Ушел и старик. Матушка на дорогу накормила его и калач в сумку положила. Он опять поклонился низко и сказал: «Храни вас Господь наш!» и ушел. А тараканов тех больше у нас никогда не бывало. Вот ведь какая история. Знал тот старик какое-то волшебное слово, мог помочь людям. Были такие знахари. Ой, засиделись мы с тобой сегодня. Давай-ко, будем на покой ложиться да спать-отдыхать. Ну-ко, сколь ты напряла. Немного, да для первого раза хватит, завтра больше сделашь.
   - Баба, а завтра мы снова прясть будем?
   - Будем, моя хорошая, будем.
   - А ты что-нибудь опять расскажешь?
   - Расскажу, как не рассказать. Семьдесят лет прожито, семьдесят лет на белый свет смотрено, не мало видено, не мало слышано. Спи давай. Слава Тебе, Господи, день и вечер прошли благополучно. Пошли нам, Господи, сон мирен и безмятежен… Тебе славу воссылаем Отцу, и Сыну, и Святаму духу, Аминь. Спи радость моя!