Тётя Дуня
        Евдокия Ивановна Печерских – тётя Дуня – старшая сестра отца, родилась тут же, в Жуково, в 1901 году. Она была второй женой Харитона Тимофеевича ( о судьбе первой ничего не знаю). Высокая, очень крепкого телосложения, вот о ком, действительно писано, что  «коня на скаку остановит». И выпала ей судьба прожить с мужем лет 17-18, остаться в 38 лет вдовой с тремя детьми: Фране – 13 лет, Стене – 9, Ивану – 7. Ладно еще, что 38-39гг. были урожайными, хлеба в саманнице было насыпано в колено, а то ришлось бы с первого дня вдовства кусок хлеба делить на четыре части.
          Мастерица  была в довоенную пору стряпать крендели. Стряпали их, конечно, по всей деревне, но такие получались только у нее одной. Из пресного теста накатает их, сварит в крутом кипятке, потом испечет в печи на листе и на мороз. Стояли они обычно в решете в сенках. У девчонок – подружек куча. В дом заходят – по кренделю в руку. Сидят потом,. похрустывают Домой пошли – по два с собой.  И ведь никогда не было, чтоб она кого-то  оговорила или обиделась, что крендели растаскивают. Взглянет – решето пустое, значит, снова стряпать надо.
          -  Ребятишки ведь, дети, пусть едят, хлеба хватит.
          Если б жалела, убирала бы в кладовку, а она специально в сенки на лавочку ставила, чтоб при заходе видели и брали, не искали. Вот эта щедрость души её сохранилась и в самые тяжкие годы – в войну. Приду вечером к ним, а у них в печке – лежанке печонки – картошка в мундире, испечённая в жару, но не на углях, чтоб не сгорела. Ну ведь никак не рассчитывали они всей семьей, что гость к ним заявится, ежедневный, у которого в голбце от картошки одно воспоминание осталось. Испеклись.
           - Садись, Коля с нами.
           - Да я не хочу, поел.
           - Вот и хорошо, что поел: сытого гостя накормить легче. Вот тебе печонки, садись и ешь.
          Как и в каждой семье, в эти годы  делили картошку по счету и размеру. До сих пор не знаю, откуда брались эти  «лишние» Колины картошины. Или садила она их с запасом, с расчетом на  «прихожего», или отрывала от трех своих, не менее голодных ртов, или, вернее всего, отрывала от себя, но «лишние» были всегда. Раскладывает да приговаривает:
           Наварила мать картошки, разделила по одной. Ешьте, ешьте, ребятишки, нынче хлебу выходной. Ешьте, мои милые, на всех хватит. Картошка-то, Слава Богу, есть.
        Но это только зимой, когда картошка в голбце от западни еще недалеко. К весне, к лету ( а до новой еще ой как долго!) голбец пустел, запасы иссыхали, а щедрость-то, душа-то её оставалась прежней.
         - Садись, Коля, молочка вот ( простокваши) выпей, все в брюхе не пусто будет. ( А ртов в семьях было одинаково.)
          Спасибо тебе, тетушка родная, тетя Дуня! Может быть эти картошины, эти твои глотки молока, поддержка твоя словесная, душевная. Не дали изморенном пацану упасть тогда, поддержали, дали возможность вырасти и стать человеком, не загнуться где-нибудь от голодной смерти. Знаю, давая мне все это , ты не только меня кормила, но видела во мне брата своего, Петю, как ты звала его, его память будила щедрость твою.
            Очень переживала она, когда осталась одна. Стеня в Косулино, Франя в Челябинске, Иван в Копейске. И рада была, когда я начал работать в Жуково и приходил нередко к ней. Это уже с 51-го года.
             Война!  Не только там, в великих сражениях, добывалась Великая Победа. Ее несли и руки таких тружениц, как тетя Дуня, Варвара Филатовна, Анна Григорьевна и сотни тысяч им подобных. На солновсходе на работу, после заката с работы. То вилы на плечах, то литовка с грабельцами. А сколько ведер зерна перечерпали руки их, сколько перекрутили веянок, сколько мешков переворочали – не счесть.  И это почти без оплаты за свой каторжный труд. Разве можно было считать оплатой  те отходы, что давали на трудодни? Поистине, Это было рабство, только рабство добровольное (колхозное) да еще и идейное (трудились во имя Победы).
          Не помню, чтобы вот в это десятилетие (с 40-го по 50-й годы) она была где-нибудь в каком-либо гулянье. Да и где оно было, гулянье-то?  Но после 50-го, когда Стеня вышла замуж, когда я стал приходить к ней (иногда с бутылочкой!), любила выпить стопочку, поговорить, попеть. Как-то уж так вышло, что в роду нашем все песни любили: и она, и папка, и дядя Созон. Как мы с ним певали!
                           Ветер гнал облака над поляной
                           И будил на лугах тишину.
                            Эскадрон казачий вышел утром рано
                           В бой с кровавым врагом на войну.
             Или
                           Выпьем за тех,
                                       кто командовал ротами,
                           Кто помирал на снегу,
                           Кто в Ленинград
                                       пробирался болотами,
                           Горло ломая врагу.
Любил он эти две особенно.  И Варвара Ивановна пела, и Степан. А тетя Дуня – этой после первой же стопки песню надо.
           Начинаю:
                           Полюбил я её…
           Она подхватывает:
                            Полюбил горячо…
                            А она на любовь
                                           смотрит так холодно.
           Показываю ей один палец («первым пой!»), она кивает головой, понимая, и старается поднять голос повыше. Я вторю.
          И вот уже:
                             Не видала она, как я в церкви стоял,
                             Прислонившись к стене,
                                                   безутешно рыдал.
                            Не видала она
                                                 моей жизни конец
                            И с постылым назло
                                                 подошла под венец.
А за первой песней вторая, потом еще да еще. Напоёмся и сидим, довольные и собой, и друг другом. Потом обязательно пойдет проводить за ворота, проводит, про папку что-нибудь вспомнит.
               Когда приходили сваты Лазаревы, сиживала и с ними и в карты сыграть любила и умела.
               Память до глубокой старости была у неё замечательная. Как-то поинтересовался у неё своими дедами-прадедами, знает ли она, кто они были.
               -А вот послушай. Тятя-то мой был Иван Иванович, А дедушка был Иван Ефремович. Ефрем-то, стало быть был Артемьевич, а его-то отец, это, стало быть дедушков-то дедушко был Артемий Иванович. А вот его-то отец Иванушко уж и без отчества в памяти-то моей, не знаю я отчества его, надо бы, да не знаю. (И так это сказала с какой-то виноватинкой, как будто сильно првинилась, что отчество своего прапра….забыла.) Посчитай-ка вот, сколько это колен-то выходит. Тятя-то в армии не служил, так как у него на руках была излетняя мать (старая, перешагнувшая 60-летний рубеж) да престарелая сестра его деда Анна Артемьевна, ей уже за 90 лет перевалило. А стало быть, закон такой был, что у стариков единственного кормильца не брать. Дедушка Иван-то Ефремович тоже не служил. Он, правда, был хромой, но захромал-то уже позже призыва. А когда пришла ему очередь в рекруты-то идти, так вместо его наняли (жили-то, видимо, справно) бедняка Максима Гомзякова. Тот и служил вместо деда 25 лет. Когда отслужил да вернулся, шутил:
         -    Долга служба солдатская, больше сроду (никогда) наниматься не буду, ни за что не соглашусь.
После женился, но хозяйства своего, богатства не нажил, годы-то ушли. Под конец жизни нищенствовал, ходил по деревням вместе со старухой. Приходил и к нам, раздевался, лез на печь.
          - Я ведь домой пришел. Я тебе, Ванюшка вместо отца.
          -Проходи, дядя Максим, проходи. Живи, сколько хочешь.
          Привечал тятя еговсегда и кормить кормил, в передний угол садил, но только тот тоже не наглел, не лез. Поживет недельку, иногда две и опять уйдет. Так где-то и отмаялась грешная душа в какой-то деревне или между ними.
             Вот ведь какой рассказ, а смотри-ка, как раскрыл родословную нашу. Ведь это если брать на одно колено по 25 лет, то получается:
                                   Тетя Дуня---!901г. рожд.
                                  Дед Иван----1875г.
                                   Дед Иван----1850г.
                                   Дед Ефрем---1825г.
                                   ДедАртемий----1800г.
                                   Дед Иван----1775г.
       А после
                                  Петр ( мой отец)---1905г.
                                  Я ------------------1932г.
                                  Борис (мой сын)---1954г.
             Юрий и Владимир ( его сыновья)—1978 и1980г.
                                  Михаил ( сын Юрия)—2003г.
                                  Егор ( сын Владимира)—2008г.
   Это что же получается? Это же потомки того Иванушки в 10-м поколении! Думаю, немногие могут похвалиться, что знают десять поколений своих предков. Вот, правнуки мои, какую историю своего рода оставляю я вам.
             Да и по истории деревни Жуково это тоже доказательство. В 1775г. Мой прапра….уже жил тут, причем в той самой избе, где родился и я. Значит, в 1935 году, когда она сгорела, ей было минимум 160 лет. Когда же она была построена? Куртамыш был основан в 1745 году, но Жуково, безусловно, старше его на добрых полсотни, если не более лет. Бежавшие от раскола и особенно от петровской  переписи старообрядцы стали проникать за Урал еще в конце 17 века. « Новая книга», изданная в конце 18 века (хранится у меня), была, по всей вероятности, куплена уже здесь, а вот «Псалтирь», изданный в 1634 году, был, конечно, вывезен и хранился у рачительных хозяев, которые однажды отдали его в ремонт, так как за столетия он местами был зачитан до лоскутков.
         И снова о тете Дуне. Когда вернулся домой Иван, радости её не было конца.
        - Сейчас не одна я . Бог даст, еще со внучатами повожусь. Да и прибрать меня будет кому.
        А самой было всего-то 52-54 года, и до смерти оставалось более 40 лет.
        Когда бы ни пришел к ней, с кем бы ни пришел, всегда приветлива была, видимо, передавалось это по крови от всех предыдущих в роду поколений. Или уклад жизни тогда был такой, что все люди всем людям рады были, и не было того, что «чёрт с тобой, лишь бы мне хорошо». Сказывала она, что в деревне большим грехом было не пустить человека переночевать. А ведь в деревне на 99,9% жили двоедане,  у которых были суровые правила, и для «стороннего» человека была отдельная чашка и ложка. Чашку с ложкой и держали-то отдельно, не пользуясь ими, а вот в ночлеге не отказывали никому. Вот тебе и старообрядцы, вот истинные человеческие качества. Попробуй сейчас кто-нибудь посторонний выпроситься на ночлег в Жуково или Верхнем. Уверен, в девяти домах из десяти любых – откажут, не объясняя причины. Нет, не потому, что тесно (в большинстве домов по комнате или по две на человека), и уж никак не потому, что накормить нечем (посади сейчас почти в любом доме пятерых чужих за стол – для всех еда найдется). Причина одна – люди стали бояться друг друга. Человека-то видишь, а совесть его не знаешь», - вот пословица к месту для этого случая.
           А вот ОНА пустила бы знакомого и незнакомого!
        -  Место не пролежит и с собой не унесет.
           И сама не однажды пользовалась этим гостеприимством и не только у русских. Не однажды вспоминала, как ездили с дядей Харитоном к «кыргызам» в Казахстан, жили там, лечились кумысом. Дважды в войну ходила пешком в Челябинск, неделю туда, неделю обратно. А ночевать приходилось и у русских, и у татар. Плохо знаю сейчас истинную причину этих походов, но думаю, что надо было что-то из одежки- обувки на детву свою. Не за краской же она ходила на цинковый завод, хотя привозила и краску и выкрасила передний угол в избе, разбавляя её керосином.
Стеня,  дочь её вторая, рассказывает:
             Табаку в тот год наросло множество. Зимой натащили мы его в избу , наклали и на полати, и на голбец, и на печь. Насушили. Потом рубить его взялись. Пылища табачная страшная, чишем, из глаз слезы, а на душе радость: «Увезет мама в Челябинск, продаст – что-нибудь нам купит». Много, два или три мешка нарубили. Погрузила она это все на санки и в путь-дорогу. Дошли до Долговки. Только с горки на мост спускаться – выскакивают из милиции двое.
            -
    -  Стой! Кто такие? Что везете? Что? Табак? Как так? Район по табаку план не выполнил, а они табак в Челябу повезли1 Подворачивайте к милиции.
           Завели в здание, в кабинет, усадили и давай протокол составлять о нарушении такими-то гражданками закона. Какого? Никто ничего не объясняет. Нарушили – вот и все! А нарушения закона бабочки деревенские боялись больше Господа – Бога. Подписали поданную бумагу, а в ней чёрным по белому: «В связи со злостным нарушением закона табак в количестве…..изъять».
           «И пошли они, солнцем палимы,
             Повторяя: «Суди его, Бог!»,
             Разводя безнадежно руками»-
писал Некрасов в своих «Размышлениях у парадного подъезда». Вот так и наши странницы отправились домой, оставив все труды свои в милиции, а вместе с трудами и надежды свои об обувке-одежке для чад своих  Жаловаться? Куда? Кому?  Ведь ни кто-нибудь, а своя родная милиция доходчиво объяснила им, что нарушили они закон и пусть еще благодарят, что отпустили их домой, а не забросили в каталажку.
           Осуществилась мечта её: понянчилась со внучатами досыта, доживая свой век у сына, чуть погрузневшая, постаревшая, но все такая же родная тетя Дуня.
           Приезжали дочери с мужьями, радовали маму нехитрыми подарками, а она потом все эти радости-сладости раздавала внукам своим, их детям. Не могла уже угостить их коронным блюдом своим – кренделями, да и не стали бы они, привыкшие к иным лакомствам, есть их.
            Последний год слегла тяжело. И удивлялась, и досадовала, как же так , что она , поднимавшая безмерные тяжести, не зная ни меры , ни весу, не может поднять себя с постели. Силилась, цепляясь за подвешенную перед ней веревку руками своими, прежде сильными,  поднять себя, сесть на постели сама, без помощи и радовалась, когда это удавалось. Ноги отказали, и приходилось «кататься», как она говорила, «на вороных» в баню. Иван и Стеня несли ее на стуле .Вот шутку, всякую, разную, любила всегда и сохранила способность эту до конца дней своих.
            Умерла на руках детей своих Ивана и Стени, но перед смертью была без сознания.
           За все благодарю я её. И если бы спросил кто у меня, какой же должна быть родная тетушка, я бы ответил: «Только такой, как тетя Дуня. Лучше не бывает».
         И все-таки одна мыслишка тревожит меня. Нет, это не упрек в её адрес – упрека она не заслужила, -  ибо вины её в этом нет. Как, почему, она с её жизненным опытом  не оберегла меня (а ведь оберегала до этого и много раз от всяких бед и напастей), как могла допустить мою дружбу с Нинкой Обласовой, жившей у неё на квартире? Наверняка, понимала, Что ничего хорошего из этой дружбы не выйдет. Правда, как-то один раз спросила у меня:
          - А ты знаешь, что она старше тебя?
          - Знаю.
          -Она ведь с 29-го года, да и не Константиновна, а Капитоновна.
          - И это знаю.
И все. Больше ни одного самого малого слова. А ведь могла бы поговорить со мной, еще довольно-таки сопливым девятнадцатилетним  парнишкой, который и жизни-то еще не видал и с девчонкой какой-нибудь подолгу еще не друживал, не стоял у ворот, не целовывал. Видимо, рассуждала она, сам поймет, сам разберется.
             Весной 53-го мы с Франей стали дружить, в августе поженились, а в сентябре или октябре я заболел. Началось сильнейшее воспаление паховых лимф (лимфооденит), покрылся кучей чирьев в самых разных, в том числе и в самых неподходящих местах. И та же Нинка лечила меня, уложив на кушетку за перегородкой прямо в медпункте на трое суток. Она переворачивала меня с боку на бок, раздев донага, перебирала все хозяйство, смазывая чем-то все  больные места, через три часа ставила уколы – вобщем была настоящим лекарем, а не бывшей подружкой. Перед ней в это время, я думаю, был больной, нуждающийся в её помощи, - и только. И ни слова о прошедшем и о нас. И я благодарен ей за это. У меня была жена, и мы ждали сына.  Конечно, мы виделись у тети Дуни, когда я туда приходил, в клубе, где-то на улице – деревня не велика.
             Как-то не так давно Франя вспоминала:
        - Пришла как-то к нам тетя Дуня. Сидят с мамой на кухне, а я в горнице, все слышу. Тетя Дуня и говорит: «Николай-то, вроде, бы снова с Нинкой встречается». Мама ей на горницу кивнула, и они зашептались, не слышно стало.
          Не знаю, или это  Франина фантазия, или на самом деле было, но если так , то ошиблась моя тетушка: после нашей «расхожей» я не только не встречался, но даже не делал ни малейшей попытки. Это не хвастовства ради, это (все записи) своего рода исповедь, слова от души. Перед кем мне кривить? Перед Франей? Я тогда еще и не дружил с ней. Да и было это 50 лет назад, и написал я об этом только вот в связи с тетей Дуней. Не упрекаю я её ни в чем, только за эти 50 лет так и не мог уяснить себе и ни разу у неё не спросил, почему же она так и не посоветовала, что для дружбы настоящей иную девчонку искать надо.
            В вековом сосновом бору, где под раскидистыми кронами сосен покоится прах всех, кто умер в Жуково со дня его основания, есть и могилка тети Дуни. Лежит она рядом с супругом своим Харитоном Тимофеевичем, и всякий раз в родительский день и в Троицкую субботу, приезжая на могилы своего деда, бабушки, братьев, бываю я и у её могилы..
           Прости меня, родная моя тетя Дуня. Не баловал я тебя подарками, не так уж часто бывал у тебя в последние годы, когда как раз старому человеку особенно и нужно внимание.
            Прости!
           Царство тебе Небесное
                         И вечный Покой.
                                                                30 июня 2001 года.