Леля поймала первое подвернувшееся такси и мчалась по знакомой до боли и такой родной трассе домой.
Ей не верилось, что все это случилось с ней. Казалось, что сидит какая-то посторонняя женщина с отсутствующим взглядом и не замечает ни березок, освещенных утренним сентябрьским солнцем, ни яркого синего, как Толины глаза, неба, ни полевых осенних цветов, не ощущает терпкого дыхания осени.
... Толя, что случилось? Почему ты погиб? Нет, это, наверное, какая-то ошибка. И сестра Оля, конечно же, поторопилась. Пока она мне звонила, тебе уже оказали помощь и ты жив.
  Ведь было же однажды такое, когда мы чуть не потеряли тебя. Вы шли с нянькой по тоненькому льду за "едовым" камышом. Вдруг ты провалился, и нянька вытащила тебя. А дома тебя отогревали, парили в бане, и ты даже не заболел.
  А каким ты был в детстве выдумщиком! Каким ты был смешным! Ты сам придумывал всякие интересные игры, и мы всей гурьбой играли в них. Приносил больных птичек из лесу, и мы все вместе ухаживали за ними. А если не удавалось спасти больную, то вы с Аркашкой Поземиным, Петькой Акулининым и Колькой Храмцовым устраивали настоящие "похороны", в которых участвовало все детское население нашей улицы.
Мы устанавливали крест на могилке (кстати, сделан он был из березовых прутьев). Зарывали ямку с трупиком птицы и на образовавшийся бугорок клали по горстке земли каждый. А когда мы были в лесу и мне очень хотелось заглянуть в гнездо дикой птицы, ты обязательно велел вырвать волосинку из косы и положить в гнездо, чтобы мать не бросила своих птенцов. Все мы в это верили и свято выполняли "лесные законы".
  А сколько было у нас голубей, всяких, всяких! У нас ворковали и обыкновенные дикари-сизари, и белые ма-лоносики, и пестрые мохнолапые, и палевые. У меня до сих пор сохранилось трепетное отношение к голубям, как к особой породе птиц. Ты вскармливал малышей из своего рта. А потом, когда они подрастали, всюду следовали за тобой, как за матерью.
  Безграничной опеке надо мной мог позавидовать любой. Всем мальчишкам, играющим с нами, было запрещено рассказывать при мне страшные истории и говорить плохие слова. И восхищало меня совсем не это, а то, что тебе все подчинялись, хотя были твоими ровесниками.
  Ты научил меня читать и писать. И в благодарность за это я от чистого сердца "проверяла" твои задания в тетрадках, когда ты убегал кататься на коньках. Помню, как ты пришел из школы, заливаясь слезами, потому что учительница обнаружила в твоей тетрадке исправление в слове "задача". Я очень возмутилась странностями поведения учительницы. И только потом, когда я пошла в первый класс, к своему удивлению узнала о правописании - ча и - ща.
  А куклу, которую вы с мальчишками для меня слепили из глины, я сберегла в своей памяти как самую большую драгоценность. А резиновый зеленый слоник (я даже не помню, чей он был) постоянно лежал на второй ступеньке нашего крылечка. Играли им все по очереди. Но почему-то чаще других он доставался мне.
  А помнишь, как ты бегал за нянькой с маленьким слепым котенком и как тебе потом попало...
Однажды ты заболел "свинкой" и целую неделю не учился. У тебя смешно раздулись щеки и уши словно утонули в маленьких подушечках. Мы побежали ловить "жуланчиков". Соорудили ловушку из решета, подсыпали корму и поймали трех птичек. Я долго разглядывала одну из них. Она прижалась к моей озябшей ладошке и трепетала всем своим тельцем. Желтая грудка ее часто поднималась и опускалась, а серые перышки взъерошились. Вскоре мы насыпали корму на дорожку и отпустили своих пленниц. А тут и мама позвала нас, строго запретив тебе во время болезни выглядывать на улицу. Но ты и тут придумал занятие.
Поймал в сарайке мышонка, соорудил карету из спичечного коробка, оглобли из прутьев березового веника и запряг мышку как лошадку. Посадил мою маленькую куколку в карету и мышка повезла ее. А мы хохотали до упаду...
  Когда я пошла в первый класс, как присягу дала обещание выполнить твой наказ: "Никогда не ябедничай учительнице. Если кто тебя обидит, лучше скажи мне. Я сам разберусь. А если узнаю, что ты пожаловалась учительнице, сам же тебе и добавлю".
  Не знаю, я ли была способной ученицей, или ты талантливым учителем, только мне было безумно интересно и весело играть в шаровки, в бабки, в отрез земли, в парашютистов. В нашей компании я была младше всех, меня выдерживала любая тонкая березка. Я взбиралась на самую верхушку и с веселым визгом спускалась на землю.
  Как продолжение моих детских игр в школе были занятия в кружках: парашютном, мотоциклетном, юных радистов. А в стрелковом и танцевальном мне не было равных. Даже через много лет после окончания мною школы рекорд по стрельбе из пневматической винтовки оставался за мной.
  На нас по дому было возложено множество обязанностей: за домом смотреть, грядки полоть, рыбу сушить, собирать ягоды, грибы. Родители с зари до зари трудились на колхозных полях... Счастливая, счастливая, золотая пора детства... Где ты?
  Пришло время. По сложившейся традиции у нас в доме был прощальный вечер - проводы тебя в Армию. Собрались родственники, молодежь. После речей и напутствий тебе наравне со взрослыми налили рюмочку водки. Ты долго отказывался, но потом чуть-чуть пригубил...
Из Бологое слал письма сжатые, лаконичные. А я писала тебе чуть ли не поэмы: о всей родне, о себе, о своей учебе, делала вырезки из местных газет со своими стихами и присылала их тебе.
А когда ты вернулся из Армии, мы уже на равных ходили на танцы в РДК. Мои подружки, все без исключения, были в тебя влюблены. И даже говорили: "Не идет, а пишет, не танцует, а плывет". Я была на седьмом небе от гордости.
  Ты устроился на работу в реммехзавод токарем. Когда возвращался с работы, мылся, чуть ли не до дыр. Одна из зубных щеток до блеска натирала твои ногти. Стрелочки на брюках могли запросто послужить бритвой.
  Мне безумно захотелось выйти из-под твоей опеки. Все наши парни казались мне моими пастухами и няньками. Наверное, уберегая меня от несчастья, ты уберег и от счастья. Ты беззаветно любил моих детей.
Личная жизнь у тебя не заладилась. Ты стал прикладываться к зеленому змию. А потом и вовсе запил...
  А однажды мы тебя потеряли. Ты не вернулся с работы. К этому времени реммехзавод уже закрыли, рабочие устраивались, кто где мог. Ты ушел в коопзверопромхоз.
  После моих поисков было выяснено, что в день зарплаты вечером у вас на предприятии был гвардейский налет доблестной милиции. Увезли несколько человек для отправки на лечение от алкоголизма. Я сразу же поехала в эту лечебницу. То, что я увидела, не поддается никакому описанию. Ты грязный, небритый тащил на веревке бревно, а потом с товарищами, которые делали то же самое, вы складывали эти бревна, обтесывали их топорами и делали сруб для бани. У тебя была высокая температура, ты кашлял.
Увидев меня, ты как-то грустно улыбнулся.
-    Толя, я же думала, что тебя лечат от алкоголизма.
-    Кто тебе это сказал? Строим баню на даче главного врача этой больницы.
-    Но ты же весь горишь. Иди к врачу.
-    Нельзя. Нам сказали, что чем быстрее мы сделаем баню, тем быстрее нас отпустят. А простуда пройдет. По вечерам нам дают водку. Я ею и полечусь. Вот только комары по ночам заедают...
Быстрее вас не отпустили. На даче был недостроен третий этаж. Вот так ты и приобрел новый статус.
Мы с сестрами очень хотели вытащить тебя. Особенно старалась нянька. Ты на нее кровно обижался, что она пыталась воспитывать тебя и жену твою Алену Ивановну. А потом перенес операцию, были проблемы с сердцем. Отнялись ноги. Но бросить пить ты уже не мог. Алена Ивановна при любой возможности бегала за дешевым вином, услужливо предлагая тебе эту кислу-ху, не оставляя в обиде и себя.
  В последнюю нашу встречу ты лежал на кровати. Увидев меня, заплакал и сказал роковые слова, которые будут со мной до конца моих дней: "Ты такая нежная, а эта жизнь грубая, жестокая, она не для тебя. Как ты будешь? Не знаю...
  Не прощу себе, что я не зашла к тебе в последний раз, когда была у сестер и брата Бани. Леля не заметила, как доехала до няньки. И только тут убедилась, что это не ошибка, не сон, а страшная правда, что Толи больше нет и никогда не будет с ними. Ей хотелось одного - попросить у Толи прощения за все: за то уехала из родного места, что порой даже забывала о нем, стыдилась перед знакомыми за то, что он пил, за то, что не зашла к нему в свой последний приезд на родину...
  Поверила ли Леля в случившееся? Наверное, она не хотела смириться с мыслью о том, что Толя ушел навсегда как добрая сказка, как то далекое золотое детство, как ее живой оберег.
   Александра Алексеевских    Далёкая и близкая    Памятное место    Прости меня, брат                                                                                         Литературная страница